– Общественная работа утомляет, а результаты ее так незаметны; все равно что глухонемому играть на рояле – он не слышит звуков, которые сам же извлекает. В мастерской я сразу вижу, что сделал. Если я работаю добросовестно, то и получится хорошо, потому что результат зависит не от материала, который я обрабатываю, а только и исключительно от меня самого.
– Я снова возвращаюсь к людям. С ними порой тяжело и печально, но без них тоскливо и одиноко.
– Я нашла свой путь: четырехлетний ребенок уже имеет свое лицо, но оно еще не исковеркано жизнью. А взрослый человек с его вредными привычками и страстями меня ужасает. Вот уже полгода я работаю в детском саду.
Сколько людей – столько разных душевных организаций, и каждый наш ученик находит в жизни подходящий для себя уголок.
Сегодня я просматривал дневники наших учеников и только сейчас со всей ясностью осознал, что сам являюсь воспитанником собственной школы. Как это произошло? Почему мои заметки совершенно не похожи на заметки начальника? И не таится ли здесь чувство сожаления, что я хоть и старше, но в плане интеллектуальном и моральном стою ничуть не выше своих молодых товарищей? Многие даже превосходят меня, более объективно оценивая факты, лаконичнее записывая свои мысли. Когда я с ненавистью думаю о сегодняшнем общественном хаосе, они рассудительно констатируют тот факт, что половина человечества живет в абсолютном Средневековье, а вторая недалеко от него ушла, что еще так недавно за веру сжигали на костре и убивали, следовательно, пока иного положения дел ждать не приходится. Я по-юношески пылаю нетерпением победы, а они хладнокровно вооружаются для борьбы; я называю сегодняшнюю экономику преступной, а они – ущербной; я переживаю свои часы неверия, а они лишь отмечают, что устали, – и выходят из больницы в сад, поливают цветы. Я болен, а они здоровы…
Люди соревнуются друг с другом в искусстве избиения младенцев; я говорю сейчас не о среде бедняков, источник зла в которой – нищета, невозможность использовать научные принципы, – но ведь то же самое можно наблюдать и у богатых. Попирание прав слабого, который не способен себя защитить, имеет место и тут. Ребенка отдают в руки чужой, невежественной женщины, а родители пользуются его улыбками, веселыми взглядами, первыми звуками, неловкими движениями, чтобы порадовать себя, позабавить в паузах между развлечениями или в перерывах между рабским и унизительным трудом. О том, что детей следует взвешивать, никто, кажется, не слыхал; о вентиляции, свете – словно бы не догадываются; даже книга, которую учили почитать, словно Бога, насаждая этот ужасный языческий культ заполненной словами бумаги, – даже ее мы редко когда здесь увидим. Лишь наша школа заставила задуматься о том, что образцовый пансион может обойтись скорее без кабинета физики, чем без яслей и детского сада; лишь сегодня брезжит понимание того, что нормальный стул младенца достоин сонета, а испачканная пеленка способна доставить эстетические впечатления не менее яркие, чем полотно на весеннем вернисаже. Человек разумный не может сегодня не преисполниться ненависти к людскому скоту, по-обезьяньи предающемуся эстетству.
Вы гниете в моральном и материальном болоте, смердите унижениями, которым подвергаете людей, даже детей, даже младенцев; верх эстетического наслаждения для вас – в бесстыдном вальсе тереться о полуголую девку, словно свинья о дерево перед грозой; ваши женщины стискивают грудь и живот железными обручами и прокалывают уши, чтобы повесить на них блестящие стекляшки. Как вы можете постичь это подлинное, священное искусство? Вы ходите в оперу, чтобы покрасоваться в платье из ткани, которую изготовил несчастный рабочий, а сшила по заказу оборотистого ловкача обездоленная швея. В художественной галерее устраиваете свидания, которые заканчиваются на софе в будуаре. Как вы можете постичь это подлинное, священное искусство?..
Наши ясли – это поэзия. Ряд прекрасных живых картин. Молодые руки честной работницы купают, пеленают младенца. Одна греет молоко, другая записывает свои наблюдения; каждое движение малыша, каждый звук добросовестно и умело фиксируется, чтобы потом стать предметом обсуждения врача и психолога. Здесь нет места рабскому труду, это лаборатория, где под руководством ученых ведут исследования квалифицированные и добросовестные их ассистенты.
Эти залы по-разному выглядят при свете восходящего солнца, в разгар дня, в сумерки, наконец, в тишине электрических ночников. Беспомощных, еще не осознающих себя существ защищают человеческое самопожертвование и сила научных завоеваний. Вот наша поэзия!
Уже три года работает здесь Зося, дочь нищенки, которая умерла в больнице. Она трижды меняла отделы школы и все же неизменно возвращалась в ясли.
– Здесь мне лучше всего, – говорит Зося.
В ее дневнике есть фраза: «Может, потому, что меня много обижали в детстве, я могу работать только с животными и младенцами».
