Как ведет себя ребенок? Испуганный, убежал; вырвался и убежал; грозил, что позовет на помощь, что скажет родителям; смирился; не понял, чтó происходит; согласился, потому что его чем-то приманили, подкупили.
К рассказам «старших» (десятилетних) девочек следует относиться очень осторожно. Вопрос обсуждался дома; мать расспрашивала, желая установить совиновность или оправдать ребенка; в полиции уже один раз допрашивали; прошло – порой – много времени (недели, месяцы), прежде чем состоялся разговор с экспертом в кабинете следователя в присутствии свидетелей. Условия, к откровенным признаниям совершенно не располагающие; впрочем, настаивать на том, чтобы все детали немедленно стали известны, – обязанность слишком тяжкая: ребенок имеет право утаить, что дал себя соблазнить при помощи награды или ее посула.
Здесь цели следствия в наибольшей степени расходятся с задачей эксперта; новый же уголовный кодекс сильно облегчает работу. Не в том дело, как именно было совершено преступление или его попытка, какие препятствия (например, сопротивление жертвы) помешали его совершить, не в том, сколько раз, как часто и чтó сулили в награду. Ребенок имеет право не знать, не помнить, быть во власти того, что внушили ему во время предыдущих разговоров, или собственных умозаключений, имеет право сознательно лгать. Если не больно, не настолько отвратительно, чтобы награда того не стоила, то ребенок мог позволить себя соблазнить или соблазнять из раза в раз, а обнаружив, что на нем лежит часть вины (точно?), – пытаться защитить свое достоинство явной ложью или сокрытием правды. Если даже мы услышим: «Я сама легла на кровать» – или: «Я знала, зачем он меня позвал», – этот ответ ничего не доказывает.
Главная задача эксперта, как мне кажется, – определить «степень информированности». Если я прав, что детям чужды сексуальные желания, тогда и сами действия, и их интерпретация, скорее всего, остаются ребенком не поняты. Речь идет не о том, велели ли жертве давать ложные показания и научили ли ее, как это делать; не был ли опыт, полученный с кем-то другим в другое время и в другом месте, использован для ложного обвинения; не имеем ли мы дело с ложными воспоминаниями либо фантазиями, возникшими вследствие чьих-то рассказов или предположений. Здесь каждый случай так или иначе сомнителен, разница – лишь в степени этих сомнений. Но разве не с такими же трудностями сталкивается следователь, допрашивающий взрослых?
Ребенок боится и не доверяет. Это его постоянная позиция. Он соглашается на действия взрослых или не соглашается, рассказывает родителям или скрывает – в любом случае решение определяется страхом и недоверием; дома находящийся в бесконечной зависимости от родителей, а в школе – от учителя, заброшенный и непонятый, заточенный в одинокий мир детских переживаний и устремлений, он вдруг оказывается лицом к лицу с мощной, таинственной и могущественной организацией – изумленный, дезориентированный, покорный и недоверчивый.
Ни в одном случае я не пришел к выводу, что ребенок испытывал гордость от той роли, которую ему довелось сыграть; а ведь дети были очень разными.
Наибольшая опасность, как мне кажется, заключается в том, что ребенок, зная только то, что это «мерзость» и «некрасиво» (и в носу ковырять тоже некрасиво, и в штанишки делать), недооценивая и легкомысленно относясь к этим вопросам, привыкнув скрывать шалости и обходить запреты, скучая и грезя о приключениях, мечтая о том, на что взрослые жалеют денег (сладости, развлечения, игрушки), – легко даст себя соблазнить и сохранит все в строгой тайне.
Здоровое мнение ровесников, которые высмеют, обзовут и будут докучать, – вот мощный тормоз. Я не записывал и точно не помню, но мне кажется, что дети начинали плакать тогда, когда речь заходила о том, что теперь их дразнят во дворе, в школе. К сожалению, я знаю, что «жених», «муж» – это в детском мире слова оскорбительные; детьми руководят злость, желание досадить. Проблема сложная, простого решения здесь нет.
На этом «незнании» ребенка играет – или вкрадывается в него – зрелая и сознательная злая воля. Взрослый берет ребенка на руки или носит на закорках, потом укладывает в укромном месте на травку; сажает на лошадку, предлагая покатать, садится сзади, разворачивает лицом к себе; заманивает в безлюдное место, сказав, что там якобы спрятана кукла; позволяет посмотреть, как делают мороженое, дает попробовать и дожидается удобного момента; обещает покатать на саночках; посылает за папиросами, сулит шоколадку; говорит, что подарит духи, – и даже дает понюхать надушенный платочек, говорит, что угостит, – и выполняет обещание; это сосед, товарищ отца…
