В одном случае девочка доверила тайну взрослому. Случайно увидев на улице растлителя, сплюнула и сказала: «О, вон он, грязная свинья». Когда ее спросили, почему она так грубо выражается, честно рассказала, чтó мужчина хотел с ней сделать. Даже здесь, ни в чем не виноватая, девочка не осмелилась признаться – да что там, похвалиться перед родителями, – что одержала победу.
Глубоко укоренившееся убеждение, что «это» – мерзость, отвратительная и достойная презрения, сопровождается столь же крепкой уверенностью, что «об этом» с родителями говорить не следует. Причина, по которой ребенок не рассказывает, – не «стыдно», а «я боялась сказать». Дети боятся, когда родители бьют – и когда не бьют. «Потому что мамочка будет кричать». Гнев – серьезное наказание для чувствительного ребенка; родители об этом, похоже, не догадываются.
Бывает хуже: авторитет взрослого – достаточный аргумент, чтобы утаить факт содеянного; даже преступное действие, но совершенное вместе со взрослым, которого полагается уважать, утрачивает клеймо преступности. Хуже того: ребенок может счесть, что об этом вообще не стоит упоминать.
Если ребенок не кричит от страха, а лишь грозит пожаловаться родителям, то эту угрозу он, скорее всего, в исполнение не приведет. Оговорка: даже будь собранный материал значительно богаче, он позволил бы сделать выводы только относительно тех случаев, которые стали объектом судебного разбирательства. В этой краткой статье передо мной стоит задача – помимо определения направления дальнейших наблюдений – возбудить бдительность, встревожить. Я очень затруднялся с выбором заголовка.
Беспокоит тот факт, что мотивация к осуждению не слишком надежна: в четырех случаях явно просматривается желание отомстить – ссора, соседские разборки; кабы не это, мать бы в полицию не заявила. Итак, о преступлении становится известно случайно, принять меры от властей требуют по причинам второстепенным. Можно предположить, что лишь незначительная часть подобных дел попадает в суд.
В одном случае – обвинения если не ложного, то сильно преувеличенного: мать пожаловалась в погоне за сенсацией. В двух других можно усмотреть излишнюю тревожность. Одна мать предполагает насилие, которое якобы совершил в отношении шестилетней дочери подросток во время игры в снегу, причем вязаный комбинезон с нее снят не был. Еще одна видит доказательство вины в том, что жилец угощал четырехлетнего малыша конфетами и тот пришел «весь красный». Аллергия – но не свидетельствует ли реакция матери о том, что опыт подсказывает ей: зло существует, и ребенок по отношению к нему беспомощен?
На мрачные размышления наводит тот факт, что лишь в одном случае я встретил здоровое побуждение честной женщины защитить: увидев, что чужой ребенок в опасности, она, рискуя собственным покоем, помогла ему и упорно добивалась того, чтобы о преступнике стало известно властям. Судебное разбирательство не слишком на руку пострадавшей стороне: дурная слава, боязнь мести, трата времени – и сомнительное моральное удовлетворение.
Поведение отца в тех случаях, о которых мне известно, выглядит весьма неприглядно. «Бабский треп, бабские дела», «Ничего с ней не случилось». Не раз выпивал вместе с обвиняемым – и вот уже отец защищает хорошего товарища. В одном случае мать пошла против воли мужа, грозившегося ее избить. «Это моя кровь!» – отстаивает мать свои права. Только раз я увидел тихие отцовские слезы: «Он ей ничего не сделал?» Показательно для характеристики пассивности в делах такого рода признание одного из свидетелей. Да, он видел, что в магазине появляются девочки, слышал за ширмой их смех и визг – приходили по одной и по две, продолжалось это несколько лет, но он наивно даже не подозревал, чем они там занимались: удовлетворился объяснением работодателя, что это, мол, дети двоюродного брата и друзей.
Только в трех случаях дети, которых домогались взрослые, принадлежали не к самым бедным слоям общества, из них два – попытка манипуляции. Подозреваю, что обвинение возникло вследствие неудачных переговоров, упоминался некий адвокат-посредник. Что дворовые дети находятся в большей опасности, представляется логичным, но так ли это на самом деле – установить трудно: если испытывающие «сексуальный голод» прислуга и воспитательницы (воспитатели) в качестве объекта своего сладострастия выбирают детей, то напрашивается предположение, что здесь имеет место конспирация еще бóльшая – перед родителями и уж тем более перед судом. На эту мысль меня натолкнули три известных мне случая – родителей может останавливать страх скомпрометировать ребенка. Впрочем, и собственная репутация оказывается под угрозой, если ненароком выяснится, что взрослые плохо смотрели за ребенком или допустили другие упущения: мало ли какой скелет из семейного шкафа вывалится…
Не тратя время на общие места – что отношения ребенка с родителями должны строиться на тепле и доверии и т. д., – перехожу ко второй части.
