Они словно желают этого, ждут не дождутся; ответы, реакция бывают разными. Может, не отец в тюрьме, а дядя, шурин, старший брат, дальний родственник; может, подстрелили во время погони: дурная слава – в газете писали – ловко скрылся, ускользнул от погони – бежал из тюрьмы – убил полицейскую ищейку. Герой. Семейная легенда. Аристократ преступного мира. Аморальный – а может, всего лишь легкомысленный? Преступник – а может, всего лишь слабак? Мы знаем этих людей по наклеенным на них ярлыкам, а ребенок – по тысяче пережитых вместе мгновений.
А условная нравственность добропорядочных граждан? Их неопрятная жизнь, скучные заботы и сомнительные действия? Достаточно ли в них силы, чтобы убедить и увлечь за собой? Не крадет, потому что жизнь не заставила; украл бы, да не сумел; хочет, но боится.
Отец – смелый и щедрый, а они – жадные трусы. Не подадут руку помощи, зато в гостях выпить и закусить краденым не гнушаются.
– Священнику платят, чтобы он учил, а человеку – чтобы грешил.
Безнравственный мир имеет свой кодекс и своих адвокатов.
– Я ради вас ворую, рискую, ради тебя, сынок, продаюсь. Тот честный, сволочь, а дети у него с голоду пухнут. Я украду, зато у моего ребенка кусок хлеба будет.
Можно продолжать до бесконечности; но и этого достаточно, чтобы понять, как много подлинного добра может внести в жизнь ребенка интернат: помочь ему довериться людям и поверить, что путь честного труда и отречения не только надежнее, но и нравственнее. Сколько терпения и такта требуется, чтобы не обидеть, не оттолкнуть в тот долгий период, когда ребенок сопоставляет и сравнивает, когда прежние, глубоко вросшие истины и навыки борются с едва зарождающимися.
Я бы с настороженностью воспринимал решительное осуждение воспитанником всей прежней жизни: былая роскошь – и тень, былое тепло – и холод. Забвение, полное печали понимание и прощение – да, но не презрение и отвращение.
Бывало, зная, кем был его отец, я спрашивал ребенка: «Отец с вами добрым был?» – «Добрым… Когда как… Не очень… Иногда добрым».
Что ответ искренний, доказывал комментарий: «Я защищал мамочку… Прятался под кровать от страха… Я укладывал папу рядом с мамой и сам ложился спать».
О воспитателях я слышал другое: «Зверь… Дикарь… Бешеный пес».
Интернат – это нередко враг, чужой, а отец – свой, родной, тут всегда есть место трещинке, через которую хоть по капле и редко, но просочится тоска, чувство одиночества: воспоминания о светлых мгновениях прошлого, тем более дорогих, что случалось они очень редко и очень давно.
Почему я затронул эту тему?
Я опасаюсь, что в интернатах недооценивается воздействие на воспитанников даже дальних родственников[145], даже в условиях строгой изоляции. Нужна ли она?
Даже лучший интернат только осторожно и постепенно, воздействуя при помощи реальных фактов, а не слов, может ослабить узы, связывающие прошлое с завтрашним днем. И только добром – никогда насилием.
Вот уже двадцать лет лежит на моем столе черновик брошюры, озаглавленной «Онанизм у мальчиков». Тема ответственная, трудная, замаранная аурой сенсации, задушенная ханжеством. Отсюда мои сомнения и промедление; ожидание все новых поводов, которые накапливаются медленно, если не стремиться бездумно собирать первые попавшиеся наблюдения, чужую молву или (еще хуже) признания. Чем более настойчиво одни требуют ответа, тем упорнее молчат те, кто вправе и обязан его дать. Проблема не сдвинулась с места, а опасность нарастает.
Место действия: Варшава – город, предместья, повят.
Порядок, в котором я хочу рассмотреть случаи: родители – дети – соблазнители.
Из двадцати с лишним случаев только в одном ребенок сам доверил матери тайну. Девочка получила от одноклассницы записку приблизительно такого содержания: «Я была у одного дяди, он делал со мной гадости, дал четыре злотых; хочешь, пойдем вместе?» Вернувшись домой, девочка отдала записку матери.
Во всех остальных случаях ребенок таился; мать узнавала о происходящем от третьих лиц.
