Мы не знаем будущего: может, во втором, в третьем поколении он даст ценного потомка (каких только каторжников Америка не перемалывала в достойных граждан!..).
Добавлю, что чем слабее врач, чем он меньше знает и помнит, тем чаще станет говорить: «Безвыходный случай. Спасения нет».
Порочный ребенок – это ребенок больной, которого мы не умеем или не хотим вылечить. Вот почему я использовал слово «сожаление».
Защищая от него класс, детей уравновешенных, тихих и послушных, чтобы те, другие, не обижали, не били, не крали, чтобы коллективу не пришлось отвечать за их злую волю, за беспокойство, привнесенное в класс и в душу учителя.
Не всегда правдива фраза о «паршивой овце» и заразе. Морально здоровый коллектив обладает достаточной устойчивостью. Только бы руководителю хватило терпения.
Как действовать? Вы удивитесь: не замечать, обходить, реагировать мимолетной улыбкой и пожатием плечами. Так порой лечат истерию. Конкретно – обезоруживать, когда обижает других детей. Как это понимать? Изолировать, отгораживать в каждом случае, когда ребенок точно виноват.
Не бить самому, не призывать к этому родителей.
Я воспитатель интерната: это труднее, чем в школе. Если я раз в несколько месяцев и подниму на кого-то из детей руку, то это всегда несправедливо, всегда наносит вред ребенку и мне.
Я врач. Я мыслю формулами больницы и, наверное, поэтому не вижу никакого сходства между хирургической операцией, вскрытием нарыва и ударом. Ударить непослушного ребенка – это ударить лихорадящего больного. Это не операция, а насилие и хамство.
Легализованная привычка бить – подобно пьянству или морфинизму – развратила немецкую школьную систему и сыграла не последнюю роль в жестоких методах последней войны. Вера в кулак убивает уважение к интеллекту, человеческим чувствам, она ослепляет и разъяряет.
«Я бью, потому что родители бьют… Пускай родители бьют вместо меня…» – ханжеские оправдания.
Нет: моих учеников их родители бить не имеют права. И своих, даже худших из худших, я в Студенец – чтобы их там унижали и калечили – не отдам.
Наоборот.
Я защищаю их от голода, потому что одних детей голод приводит в состояние пассивного безразличия, а другие впадают в гневное отчаяние. Я добиваюсь для них одежды, обуви, помощи в школе, места для того, чтобы делать уроки.
В сознании граждан я пробуждаю уважение к ребенку и чувство ответственности за то, что он был рожден.
Что связывает детей, что отталкивает, и отсюда: какие переживания – положительные и отрицательные – удел детей; какие качества располагают к себе; какие свойства и недостатки вызывают неприязнь? Что перевешивает? Человек человеку волк или брат? Эгоизм или альтруизм? Можно ли проникнуть в таинственный мир чувств и прояснить его числом?
Практический вопрос: как растолковать, убедить, воздействовать на детей, которые нарушают атмосферу мирного общежития, кого удалять и изолировать для общего блага?
Одинаковы ли критерии оценок – кто мил, кто неприятен, чье влияние желательно, чье вредит – среди детей-ровесников и взрослого руководства?
Вот уже ряд лет дети двух детских домов голосуют на листочках (+, –, 0), кого любят, не любят, кто им безразличен. Имеется статистика, некоторые выводы – ими можно бы заполнить изрядный том. Сегодня этот вопрос в психологии еще не актуален; пока исследуется только интеллект, легче поддающийся оценке и менее важный в общежитии.
В интернате для дошкольников я провожу плебисцит всего три года. Тридцать детей. Способ записывания ответов я менял несколько раз. Здесь уже не только «любит» или «не любит», но и почему.
Дети по очереди (кто хочет) заходят в комнату; я спрашиваю по списку:
– Любишь или не любишь Рысека? Доротку? Юзека? Геню? Богдана? Марысю? Любишь Рысека или нет? Почему?
Когда, полный недоверия и опасений, я приступал к этому опыту, меня поразило то, что ответы были быстрые и решительные, что, в общем, скуки, раздражения не было. Лишь единичные дети спрашивают: «Уже конец или еще много (долго)?» Зря я старался опросить всех детей в один день: устал сам и отрывал (уговорами) детей от игры; опрос невольно проводился в спешке. У меня не было наготове вопроса: «Может, позже (завтра) закончишь?» Только очень рассеянные и самые маленькие заводят разговор на другую тему, о том, что видят:
– Это тушевальный карандаш? Почему часы… а очки… почему жилы на руках?.. Почему вы написали кружочек?
Для меня (для взрослых) заполнять анкету трудно, для них – легко; мы колеблемся и не знаем, они знают и не делают ошибок; возраст не играет у детей ведущей роли; имеет значение уравновешенность, рассудительность, серьезность. Я проводил проверку через неделю, иногда через час. Мотив: «Я запутался, кто хочет еще разок подиктовать?» Небольшую разницу в ответах они объясняли так: «Я ошибся… Забыл… Он мне теперь…»
За что любят?
«Дал… одолжил… помогает… красивый… вежливый… смешной… хорошо рисует… танцует… вместе играем».
Вместе играют, потому что любят друг друга, любят друг друга, потому что вместе играют.
Не любят:
