Есть в воспитательном деле узкая каста авторитетов. Книга: толстый том, лучше – два тома; ученое звание автора: директор, доктор, профессор. Немногочисленные избранники. Кроме того, огромная масса рядовых служащих – плебеи практической работы. Верхи и низы; между ними – пропасть. Здесь – цели, направления, лозунги, обобщения, там – кропотливый труд в вечной спешке. Гражданское, нравственное, религиозное воспитание; задачи и долг воспитателя; а рядом – живые люди, выбиваясь из сил, выполняют на свой страх и риск бесконечную, ответственную и сложную работу, которая не делается по шаблону. Труд, усилия, старания, хлопоты! И прежде всего бдительность. «Хорошо прожить день труднее, чем написать книгу». Целое состоит из деталей. Через выбитое стекло, порванное полотенце, больной зуб, отмороженный палец и ячмень на глазу; запрятанный ключ и стащенную книжку; хлеб, картофель и пятьдесят грамм жиров; через тысячи слез, жалоб, обид и драк, чащу зла, вин и ошибок надо пробиться и сохранить ясность духа, чтобы успокаивать и смягчать, мирить и прощать, не разучиться улыбаться жизни и человеку.
Есть в юной человеческой жизни помощь и сочувствие, сожаление и тоска; есть и пугливая трепетная радость – наперекор сиротству, заброшенности, пренебрежению, попранию и унижению. Надо заметить – и не дать ей угаснуть – хотя бы искру, если нельзя раздуть пламя.
Что делать, спрашиваю я, чтобы аристократическую теорию сбратать с демократической воспитательной практикой, и как сделать первый шаг к сближению? Вы сегодня исключительно в кругу печатного слова – в библиотеке и в кабинете, мы – среди детей. В этом наше преимущество. Согласен, мы духовно опустились, обеднели, а может, и огрубели (ох, бывают редкие, исключительные минуты высоких чувств, светлого вдохновения, священного трепета – редкие и исключительные), но нам лучше знать – не как вообще и везде, а как сегодня в нашей столовой, спальне, во дворе и в уборной. Как и что, если Юзек Франеку или Юзек да заодно с Франеком против правил внутреннего распорядка? Полное, братец мой, фиаско! Вижу, как ты смываешься с кипой бумаг под мышкой, и злой смех меня разбирает…
К делу: не скрывать. Сноп лучей. Гласность…
…А что делаем мы?!
Пишите анонимно, приводите доводы, что, по вашему убеждению, вам нельзя по-другому. Ну да: подросток бросился с железным ломом на мастера, хотел стрелять из краденого револьвера, украл штуку полотна и продал, пытался поджечь, неволил к дурному малыша, за неделю двоим поломал кости – одному ключицу, другому руку, – насосом надул через прямую кишку кошку, так что кошку разорвало. Как тут быть?!
Признайте, что вы не могли по-другому в ваших условиях или по вашему убеждению. Пусть авторитеты снизойдут до решения практических задач! Надлежит заставлять писать, платить налог со своего опыта! Да будет нарушен покой кабинета ученых! Да взглянут они правде воспитательной работы – ее трудностям и ужасам – в глаза!
Писать просто, не по-ученому, а стилем конюха, не сглаживать и не смягчать. На это нет времени. Наши истины не могут быть этаким миндальным пирожным, сдобной булочкой, да и пишем мы не для изысканной публики, которая может обидеться, оскорбиться. Наш долг всматриваться во все закутки души, не брезговать гнойными ранами, не отворачиваться стыдливо!
Наша работа еще молода. У нас еще нет гехаймратов[149], наши ученые еще терпят нужду, еще самоотверженны и честны. Давайте, покуда не поздно, сопротивляться, чтобы у нас, как на Западе, не сложилась привилегированная, оторванная от практических задач каста авторитетов – с ее наукой для науки!
Несчастная моя колыбельная, скрежещущая звуками, – всего лишь сырье, из которого можно было бы что-нибудь соорудить. Предполагалось, что мама прочитает это сама, отвергнет и при помощи собственных мыслей, на основе прочитанного или без всякой связи с ним – разовьет, согреет чувством, под контролем ребенка не раз еще изменит и приспособит к ситуации, оденет в понятные слова и доступный ритм, а если понадобится – добавит рифму. Это мне не под силу.
Колыбельная – сырье, а сам я – полуфабрикат, холостяк, который ни одного месяца не провел в честных трудах у колыбели, а с малышами общался только время от времени, в связи с Kinderkrankheiten[151].
А Вы что сделали? Прочитали этот длинный текст из книги ребенку – как есть, ничего не объясняя, средь бела дня. Ребенок сдал экзамен на терпение и хорошее воспитание – тактично выслушал аж половину и только потом начал вертеться. Его триумф, наше позорное поражение.
А как Вы думаете? Критика малышки, блестящая в своей простоте и своем лаконизме, – резка, сокрушительна и, к сожалению, справедлива.
Вы ее спрашиваете: «Что я тебе читала?» А она: «Книску». Вы: «Что в этой книжке было?» Она: «Буковки».
