У себя я забралась в постель, вставила в VR-очки второй чип, и вокруг меня раскинулось ночное небо, озаренное взрывающимися разноцветными звездами – летний фестиваль фейерверков на берегу реки Синано. Баба, Тамами и мама сидели на одеяле, смотрели в небо и ели якитори, а папа снимал. На Бабе было ее любимое синее полиэстеровое платье с белыми цветочками, она вскинула руки в воздух и хлопала после каждого залпа. Другие семьи, проходя мимо, кланялись Бабе и говорили, как жаль, что ее больше не встретишь на улицах города. Подошел даже Мики с семьей, попросил передать мне привет в Америку.
– У нее все хорошо, – солгала мать.
В тот момент они со мной практически не общались.
Баба промолчала, просто улыбнулась. Ее изборожденное морщинами лицо было грустным и правдивым. Неужели она думала, что я забыла дом? Следующему залпу Баба не аплодировала. Смотрела на темную воду, в которой отражались взвевающиеся в небо суперновые. Интересно, что я делала в тот момент? Что мешало мне взять телефон, позвонить родным и сказать: «Я люблю вас. Простите. Я должна была так поступить». Думаю, никто в нашем квартале не умел вести важные разговоры с молодым поколением. Старшие начали что-то понимать, только приходя в себя после пандемии, поднявшей над нашим городом погребальные небоскребы. Нас никто не спрашивал, чего мы хотим. Никто не ставил под сомнение необходимость традиций. Мы были друзьями до могилы и точка.
Утром я проснулась от голоса бабушкиной любимой певицы Мисоры Хибари, певшей душевную балладу. Слышно было, как во дворе гомонит толпа и пищит привезший столы и стулья грузовик, давая задний ход. Родители половину улицы отгородили оранжевыми конусами, выпросив их у физрука местной школы. Сестры Фуджита хмуро курили, держась в стороне от суеты. Кроме дяди Мисихиро, одетого в застиранную футболку и не подходящую по размеру спортивную куртку, все пришли в разноцветных юкатах – розовых, сиреневых, оранжевых с цветочным узором. Мама командовала водителями доставки, дядюшки ставили раскладные тенты. Миссис Кисимото и приехавший из самой Осаки священник располагали на столах вазы с цветами. В центре стоял большой портрет Бабы в окружении белых хризантем (традиция) и подсолнухов (ее любимые), а рядом на длинном металлическом подносе лежало то, что еще недавно было Бабой. Будто бы ее прах подали гостям на шведском столе. Рядом лежали палочки, чтобы родственники могли выудить себе кусочек кости. Огромная урна – хромированное яйцо высотой под три метра – стояла в деревянной колыбели, которую вырезал мой прадедушка. На ее поверхности были выгравированы имена всех соседей, чьи останки уже покоились внутри. Я представила как в урне слоями лежит пепел тетушек, дядюшек, дедушки, Джиджи. Пласты нашей семьи.
Отца я нашла внизу, он гладил мою старую серо-розовую юкату. На завтрак вместо привычных мисо и рисовых шариков он сделал мне вафли и яичницу с беконом. Папа крепко обнял меня и сказал, как он счастлив.
– Дождаться не могу, когда стану дедушкой. Когда все это закончится, мама сможет отпраздновать твое будущее. Не переживай!
Позавтракав, я вышла на улицу. Обычно тихая, она преобразилась в праздник жизни Бабы. Теперь я понимала сестер Фуджита, которые всегда держались в сторонке, как неудачники на вечеринке. Хотела было вернуться в дом, пока церемония не начнется, но стоявший на противоположной стороне улицы дядя Миш поднял брови и, сложив руки «пистолетом», направился ко мне.
– А вот и моя девочка, – провозгласил он. – Как давно мы не виделись. Слишком давно!
– Дядя Миш, – скорее констатировала, чем поздоровалась я.
Он стал расспрашивать про Америку и прекрасных американских девушек. Я же на ходу бросила, что должна найти мать.
