Народ все прибывал. Я пробиралась сквозь толпу, а встречные постоянно втягивали меня в ненавистные светские беседы, повторяли одни и те же банальности. Наконец, священник зазвонил в колокол, объявил, что церемония начинается, и начал рассказывать, как много поколений назад мировая трагедия объединила нашу страну. «В страданиях, – говорил он, – мы нашли наше сердце. В страданиях мы обрели новые традиции, способ жить дальше». Мама, папа, Тамами и я стояли перед останками Бабы, остальные же заняли свои места. Под навесом было тенисто, на столбах развесили бумажные веера, чтобы можно было обмахнуться от летней жары. Сверху висел баннер с фотографией Бабы, полным именем и годами жизни: КИМИКО ТАДАШИ 2034–2105. Первой должна была выступить мама. Однако она жестом велела начинать папе. Он стал медленно выбирать из пепла остатки костей и складывать их в деревянную коробочку, одну из тех, что планировали раздать соседям. Кусочек большого пальца или лодыжки? Кто знает? Мне все казалось, что Баба наблюдает за нами из толпы зрителей. Настала очередь Тамами. Ребра, позвоночник, все, что когда-то было жизнью моей бабушки, в том числе и болезнь, которую доктора обнаружили слишком поздно. Все двигались медленно и сосредоточенно, словно Баба могла чувствовать, как мы собираем ее по кусочкам, как подхватываем палочками фрагменты костей. Папа жестом подозвал меня. Мне хотелось думать, что я беру кусочек бабушкиной улыбки, ее щеки, головы, в которой хранилось столько любви, тайн и мудрости – она позволила мне уехать, но хотела бы, чтобы я помнила такие моменты, помнила, как за спиной рыдала моя мать. Наконец, настала и ее очередь. Прах сразу же потемнел от слез, дрожащими пальцами она едва удерживала палочки. Я встала рядом, одной рукой обняла ее за талию, другой же поддержала под локоть.
– Никаких слез, – сказала я. Она посмотрела на меня, кивнула и вытерла щеки. – Мы вместе.
– Вместе, – повторила она.
Мы прочесывали прах, доставая последние кусочки костей. Словно брали у Бабы ее последний подарок.
После церемонии мама переменилась. Смеялась вместе с соседями, рассказывала байки – как Баба вшивала дядюшкам в куртки голографические булавки, когда те увлекались виртуальными поп-концертами, как, пока еще жива была Джиджи, бабушка увлекалась бальными и сельскими танцами и победила на соревнованиях. Как в юности, радуясь, что пережила чуму, Баба пошла работать волонтером в больницу. Один полицейский рассказал то ли выдуманную, то ли правдивую историю о том, как жителям затопленной зоны приказали переехать и Баба помогала друзьям перевезти пожитки.
– Сама пристегнула к спине комод и велела каждому внести свою лепту, – объяснял полицейский. – А после хранила коробки с вещами во дворе, пока люди не нашли себе новые дома.
– Говорят, еще до того, как построили дамбы, она после тайфуна плавала по городу на надувном плоту, – сказал молодой парень. – Спасла двух кошек, трех собак, кролика и как минимум пять семей.
До самого вечера улица кишела людьми. Наконец, началась уборка, увезли урну, куда уже ссыпали прах Бабы. Маме похороны как будто бы даже придали энергии, тот утренний приступ горя стал скорее исключением. Она предложила нам вместе прогуляться до похоронной башни и посмотреть, готова ли урна.
– Конечно, они сказали, что на это может уйти целый день, но мне нужно ненадолго уйти с улицы, – объяснила мать. – Мы это заслужили. Прогулка пойдет нам на пользу.
Тамами осталась, чтобы помочь подвыпившим дядюшкам и тетушкам добраться до дома, так что за быстро шагавшей впереди матерью шли только мы с отцом. Ближайшие небоскребы были видны даже из нашего квартала. В Чикаго и любом другом крупном городе наблюдалось то же самое – в бывших небоскребах сохраняли и чествовали мертвецов. Все встречные шли либо на похороны, либо с похорон. Смерть стала способом жизни.
– Как тебе сегодня? – спросил папа.
– Приятно, что столько людей пришли проводить Бабу.
Папа, как старомодный человек, говорил мало. Растила нас по большей части мама, он вмешивался только, когда мы до того расходились, что мама не могла с нами справиться. И все же я видела, что он обрадовался новостям о ребенке. Все смотрел на мой живот со странной ухмылкой. Мы молча прошли еще несколько кварталов.
– Думаю, сегодняшний день, правда, помог твоей матери. Она всегда была больна – конечно, не как Баба – но последние годы совсем расхворалась. И из-за этого еще теснее срослась с сообществом. Ей нужно на что-то полагаться.
– Ты будто пытаешься оправдаться, – заметила я.
– Я никогда на тебя не злился. И очень рад за вас с Шоном. Знаю, для твоего поколения все иначе, а для тебя тем более. Вам нужно двигаться вперед. Но ты хоть немного скучаешь? Могла бы когда-нибудь вернуться?
