Я смотрела, как мама вскидывает руки в воздух, чтобы помахать знакомым, подросткам, отирающимся возле магазина манги, который я когда-то звала своей церковью, старичку за стойкой сакэ-бара, которого я помнила там с детства. Такси-беспилотники выехали на ночную смену и стали забирать с улиц служащих, которым пришлось провести вечер с начальником в городе. Где-то позади Тамами провожала до дома дядюшек и тетушек. Я вообразила, что ращу здесь, в квартале любви, своего ребенка. И сказала:
– Да. Да, скучаю.
Мы дошли до погребального небоскреба, пора было догонять мать, но папа вдруг остановился.
– Мама любит тебя. Думаю, она тебя простила, даже если никогда в этом не признается. Она хочет общаться с тобой и твоей семьей, даже если вы будете жить за океаном.
На двадцать втором этаже в номере 38В мама постучала телефоном по сенсору, встроенному в деревянную панель в центре комнаты. Из холодного линолеума выросло голографическое изображение цветущей вишни, на каменной скамейке под ней сидела Баба и смотрела на пляшущие по комнате лепестки. Вскоре из люка появилась урна и замерла на постаменте. Мама нажала еще какую-то кнопку посмертного телефонного приложения, рядом с Бабой заиграла на скрипке Джиджи. А потом комната наполнилась двоюродными бабушками и дедушками, словно все они вошли сюда через стены. Маленький пудель моей кузины подбежал к Джиджи и свернулся у ее ног. Бесплодный пол превратился в сад с каменными фонарями и тщательно прочесанным песком. Я представила, какой бы запечатлели меня, если бы я осталась среди друзей до могилы. Пожилой женщиной, маленькой девочкой, матерью? Смогла бы увидеть рядом с бабушкой и дедушкой Шона и нашего ребенка? Мы с мамой замахали руками сквозь изображение Бабы.
– Она так хотела увидеть мир, все города, в которых ей не удалось побывать до того, как началась чума, – сказала мама. – До того, как океаны вышли из берегов. В те времена, когда они еще стояли там же, где сотни лет назад, когда не было ни дамб, ни погребальных небоскребов.
Я ходила по комнате, останавливалась перед каждым предком, молилась ему и позволяла свету от его изображения пройти сквозь меня.
Нам еще многое нужно будет обсудить, многое сделать. Устроить, чтобы родители приехали в Чикаго, чтобы я снова побывала в Японии, когда ребенок подрастет. Но сейчас мы с матерью и отцом сидели на сотворенных светом песочных волнах, слушали музыку Джиджи и любовались лепестками вишни, которые сплетали всех нас в одно целое.
Когда моей дочери исполнилось семьсот лет – по меркам строителей мира еще ребенок – я отвела ее на семенное поле, где создавала Землю. Обычно детей не пускали на поле до второго тысячелетия, пока не окончат обучение, но мне очень нужно было показать ей, чтобы она поняла меня. Мы шли между рядами гигантских сфер, часть из которых была размером с луну и излучала свет, и я рассказывала ей про каждую. В таких полях зарождается большинство развитых цивилизаций в галактике. Насколько нам известно, в каждой из них есть планета – строитель мира, она вращается в темноте, в полном одиночестве. В тот момент наш мир был для моей дочери всего лишь огромной игровой площадкой. Я остановилась перед крошечным голубым семечком, протянула ей сферу вероятностей и объяснила:
– Этим я и занимаюсь бо́льшую часть своей жизни. И именно туда я довольно скоро улечу. Буду наблюдать за новым миром и направлять его, если потребуется. Я стану одной из них, малыш. Буду среди первых и среди последних. Но я навсегда останусь твоей матерью.
Когда я уходила, у Нури, моей бедной девочки, был такой вид, будто ее предали. Она поняла, что я не вернусь, и свет внутри нее на мгновение померк. Не будет больше прогулок, дурацких шуток для дерева смеха, мы не станем больше вместе смотреть в сферу возможностей на животных, которые то ли появятся когда-нибудь на Земле, то ли нет. Запертая в колыбели (или космической капсуле, называйте, как хотите) на долгие века, я только об этом и думала. Когда меня оставила моя мать, я была намного старше. Уже окончила обучение. Моя же дочь, как видишь, была еще слишком мала, чтобы меня понять. Конечно, я могла бы намного быстрее добраться из точки А в точку Б – за день, неделю, максимум, месяц. Но, возможно, старейшины именно этого и хотели: чтобы у строителей мира было время понять, с чем они прощаются, чтобы они привыкли забывать. Но как я могла забыть?
