Мы выходим из шара, я взываю к тьме и прошу показать мне все воспоминания о родителях. Хочется увидеть эпизоды, которых я не помню, и те, что раньше принимал как должное. Адвокат уходит искать своих родных. Парень из парка развлечений пытается найти шар, возле которого я его обнаружил, если он еще существует. И только пожилая женщина вместе со мной пробирается вперед. На ходу рассказывает, что тридцать лет проработала медсестрой и крутила роман с футболистом высшей лиги.
– Как-то раз мы делали это в землянке, – смеется она. – И пусть он считал меня лишь запасным аэродромом, мне было плевать. Отлично мы повеселились! К тому же я сама его использовала. Он мне добыл пятилетний абонемент на матчи.
Перед нами появляется новая сфера, и я вижу, как врач разговаривает с моими родителями в переполненном приемном покое. Под потолком висит телевизор, показывают ток-шоу, где ведущий обвиняет в эпидемии чумы мировое правительство, говорит, это попытка сократить население земного шара.
– Мы стабилизировали его, – сообщает родителям врач. – Но вы должны понимать, что у большинства пациентов на этой стадии мозговая деятельность прекращается.
– А что с его кожей? – спрашивает отец.
– Мы не знаем, – отвечает врач.
Мама рассматривает родственников других больных, все они сидят за стеклянными перегородками, ждут и плачут. Мимо на специальной каталке для пациентов, представляющих биологическую опасность, провозят мальчика, который мертвым взглядом смотрит в потолок. Ведущий с телеэкрана заявляет, что коммунальщикам верить нельзя.
– Как ни странно, мониторы показывают, что его мозг все еще невероятно активен, – продолжает врач. – Мы наблюдаем всплески волн перед тем, как активность стабилизируется.
– Он слышит нас? – спрашивает отец.
– Точно сказать нельзя, но ему определенно что-то снится.
Шар трясется, я вижу палату, где, кроме меня, лежит еще десяток пациентов. Вокруг моей койки поставили пластиковую перегородку, чтобы родители не могли ко мне прикоснуться.
– Найди способ вернуться к нам. Верь! Это может произойти в любой момент. Проснись, Джан. Просыпайся сейчас же, – просит отец.
Последние воспоминания – краткие вспышки из реального мира – гаснут, как искры фейерверка. Люди молча переминаются с ноги на ногу в темноте.
– За каким чертом все это было? – наконец выдает кто-то. – Если мы ни хрена не можем изменить?
– Я многое забыл из детства, – отзывается адвокат. – Увидел бабушку с дедушкой. И друзей, о которых сто лет не вспоминал.
– Может, теперь, увидев чужую жизнь, мы начнем лучше понимать друг друга, – провозглашает пожилая женщина, будто стоит на трибуне во время митинга. – Станем друг к другу добрее.
– Ну а смысл-то в чем, если мы тут заперты? – возражает кто-то из толпы.
– Может, это знак, что мы вернемся? – предполагаю я.
– А может, нам лучше остаться здесь? – говорит какая-то женщина. – Здесь я могу заново прожить свою жизнь с мужем.
– У меня вообще-то дела есть, – встревает бандит. – Моя гребаная жизнь.
Я чувствую, как он дышит мне в спину. Глаза все еще привыкают к темноте.
– Он прав. Тут же у многих есть семьи, – подхватывает водитель автобуса.
– У меня сын, – добавляет кто-то. – Работает с «Врачами без границ», вместе они пытаются победить чуму. У французов есть средство, которое позволяет замедлить трансформацию внутренних органов. Не совсем лекарство, но его сейчас испытывают в деревнях на побережье Тихого океана, которые сильнее всего пострадали.
– Да хватит уже. Никто ничего не понимает про этот вирус, – бросает какой-то мужчина с сильным австралийским акцентом.
На мгновение все замолкают.
– Я сидел со своим маленьким кузеном. Мы играли в «Твистер». Он упал, поцарапался, и я наклеил ему пластырь. Не знаю. Может, тогда я и заразился. А может, я случайно выпил сока из его стаканчика, – рассказываю я.
– А я переспал с женщиной, которая оказалась больна, – признается кто-то.
– Может, это что-то вроде наказания? – предполагает бандит.
