Как высоко мы поднимемся в темноте полностью

Но, наверное, уже можно попробовать.

– У кого-нибудь есть рубашка или куртка? Что-то, из чего можно сделать слинг? – кричу я.

Кто-то сует мне нечто, на ощупь напоминающее нейлоновую ветровку – легкую, гладкую и, судя по тому, как она на мне виснет, огромного размера.

– Это куртка «Шарлот Хорнетс», которая была у меня в детстве, – белая с бирюзовым и фиолетовым. Я ее обожал! Очнулся тут, а она на мне – и отлично сидит, хотя теперь во мне два с лишним метра. Когда закончишь, верни, – говорит один из мужчин.

Передав младенца пожилой женщине, я обматываю куртку вокруг торса, заправляю подол в джинсы и формирую карман для ребенка.

– Уверен? – спрашивает пожилая женщина.

Я тянусь к малышу у нее на руках, и он гулит.

– Я никогда не был ни в чем уверен, – отвечаю. – Жаль, нельзя посмотреть, как высоко мы забрались. Наверняка зрелище, как картинка из книжки доктора Сьюза[2].

– Будь мои внуки такими же малышами, я бы хотела, чтобы у них была настоящая жизнь, – говорит пожилая женщина. – Но, если честно, мне не хочется его отпускать. Что, если мы отправим его обратно, а он заболеет? Что, если это наш второй шанс? Мне страшно.

Женщина целует ребенка в лоб и отдает мне. Я сажаю его в слинг и потуже затягиваю рукава куртки. От дыхания малыша на футболке остается влажное пятнышко. Он хватается за мой воротник. Вот молодец. Держись крепче. Как и в первый раз, начинаю карабкаться на пирамиду, пытаясь не наступить никому на руку или на голову. Временами останавливаюсь, поправляю куртку, затягиваю туже узел, если чувствую, что он ослаб, – гладкая ткань то и дело норовит выскользнуть из джинсов. На каждом этаже я проверяю, все ли хорошо, не выпадает ли малыш. Люди в пирамиде рассказывают друг другу о своей жизни, поют, чтобы поднять моральный дух, признаются в том, о чем никому никогда не рассказывали, потому что в темноте это легче – все равно, что исповедаться или помолиться звездному небу. Люди говорят о душе, о будущем человечества, играют в «Двадцать вопросов» и «Правду или действие». Я будто бы уже не один год карабкаюсь вверх, возможно, в реальном мире и в самом деле уже прошло много лет. А что, если ребенок попадет в тело подростка или взрослого? Но при этом останется с сознанием малыша? Вспомнит ли он что-нибудь, сможет ли рассказать? Чем ближе я подбираюсь к вершине, тем больше у меня появляется вопросов и крепче делается сила, тянущая меня вверх, что бы там, наверху, ни находилось. Я думаю о желаниях, которые загадывал бы на фестивале звезд, о том, как мои родители старались прочесть и понять мои рассказы. Как отец говорил, что возможности в жизни реют, как семена на ветру. И шепчу: пусть этому малышу достанутся самые благословенные семечки.

На самом верху меня с силой начинает тянуть в черное небо, я будто марионетка, которую хозяин дергает за ниточки. Едва не падаю, но чьи-то руки хватают меня за ноги. Однако даже тут силы не хватает, чтобы утянуть вверх меня. Достав из куртки ребенка, я прижимаю его к груди. Вдыхаю запах детства и невинности.

– Спорим, ты никак не ожидал, что проснешься здесь, – говорю я малышу. – Кстати, еще неизвестно, где ты проснешься завтра. Но я очень хочу, чтобы у тебя все было в порядке.

Малыш, словно сообразив, что происходит, начинает плакать.

– Надеюсь, я поступаю правильно, – добавляю я. – Не забывай нас.

Торопясь, пока не одолели сомнения, я поднимаю ребенка над головой, и он уплывает у меня из рук. Я почти сразу же начинаю жалеть, что отпустил его. Малыш плачет, я и сам начинаю всхлипывать. Мы отдали его на милость пространства – всех его невидимых границ и заключенных между них выборов. Я стою на вершине пирамиды, смотрю в темное ничто надо мной и жду, когда плач затихнет, чтобы начать спускаться вниз.

После того как бывшая жена прислала мне урну с половиной праха сына, я решил выращивать свиней, чтобы получить сердца и другие органы, которые могли бы спасти нашего мальчика. Сегодня день рождения Фитча, а значит, Дорри пишет мне чаще обычного, в смысле, обычно она мне вообще не пишет. Помнишь, я рассказывала, что он полюбил засыпать, обнимая свою новую коллекцию комиксов? Я забыла, как он пах. Я никогда не отвечаю на такие сообщения. На самом деле Дорри диалог и не нужен. Она все еще винит меня за то, что не был с ними до конца. Так и не поняла, сколько я сделал, чтобы спасти сына. Так что разговаривать нам будет слишком больно. Вот почему я никогда не упоминаю о неудачной трансплантации Фитча в научных статьях. Папка с его медкартой лежит у меня в столе, а не в стопке с другими лабораторными записями – как часть статистических данных.