Он проносится мимо меня и устремляется прямо к Свинстеру.
– Твою в бога душу, – охает доктор Гафни, возвращаясь в смотровую. – Это свинья сказала?
– Я велел вам уйти! – орет декан.
– У вас мой телефон, – кивает на стол доктор Гафни.
– Уходите! Сейчас же, – не унимается декан. – И никому ни слова! А вы, – он тычет пальцем в меня. – И вы, и вы, – указывает на Эмми и Патрис. – Лучше объясните мне, какого черта тут творится.
На ближайшие дни и недели у нас назначено множество встреч. Полкампуса хочет урвать себе кусочек Свинстера. Декан Хайес хотел перевезти его в другое место (и все еще не отказался от этой идеи), но мы убеждаем, что Свинстер доверяет только нам. Собственно, он и сам это подтверждает – не желает разговаривать, когда рядом нет меня или Эмми. Конечно, мы ввели меры безопасности: поставили у двери охранника, ограничили доступ в лабораторию – теперь войти в нее могут только заранее одобренные сотрудники. Сегодня свином занимаются нейробиологи. Я наблюдаю за ними из угла. Свинстер временами поглядывает на меня и глухо печально взвизгивает, когда на него вешают датчики.
– Все будет хорошо, – уверяю я. – Все в порядке. Я с тобой.
Но я не уверен, что говорю правду. Я ведь не знаю, что хотят с ним сделать другие. Не говоря уж о том, что мы и сами еще не закончили его изучать и что я сам, впервые услышав, как он разговаривает, размечтался было о мировой славе. Но с тех пор, как я начал читать ему на ночь и с каждым днем узнавать его все ближе, ситуация изменилась. Свинстер любит, когда ему гладят животик и чешут за ушком. «Звездный путь» нравится ему больше «Звездных войн». А однажды мы повели его гулять в маленький японский садик, расположенный позади нашего здания, и он стал расспрашивать меня про небо. Смотрел вверх, а я так радовался, что его глаза светились любопытством. Он ведь стольких вещей был лишен, всех тех, которые мы принимали как должное и которые забрала у нас потом чума – свежего воздуха, колкого ощущения травы под ногами.
Исследователи привозят все виды оборудования. Но, чтобы надрезать свину кожу, нужно мое разрешение. А я всегда отказываю. Пока не стоит. Должен быть другой способ. Все жду, когда позвонит декан или кто-то из руководства и велит мне не препятствовать им и проводить все исследования, которые они считают нужными. Но на чем тогда они остановятся? Просверлят ему дырку в голове? Сделают из него бекон, чтобы проверить, изменился ли вкус мяса? Мне все это отвратительно, и все же не могу не признать, что мы теперь лучше понимаем, почему Свинстер заговорил: во-первых, стволовые клетки и генетические протоколы, которые мы использовали, чтобы ускорить рост донорских органов, вышли из-под контроля и нацелились на его мозг. Теоретически такая возможность всегда существовала. Собиравшиеся возле лаборатории митинги не позволяли об этом забыть. Но мы столько лет этим занимались, что никто уже не верил в разумную свинью, не говоря уж о свинье, которая научится общаться телепатически. Во-вторых, мозг Свинстера продолжает расти и усложняться с пугающей скоростью. Большинство ученых интересуют его когнитивные способности и телепатия. Патрис помогает доктору Гафни делать прогнозы на будущее. Мы понимаем, что если мозг Свинстера продолжит расти, вскоре у него возникнут проблемы – головные боли, судороги, и, в конце концов, он умрет.
Как бы вы сообщили ребенку, что его дни сочтены? Когда Патрис рассказала мне новости, я моментально подумал о сыне, вспомнил, как однажды вечером сидел с ним, а он вдыхал лекарство через ингалятор. Сколько же раз я соврал ему в тот день в дымке лечебного тумана? Обещал, что мы с ним пойдем в поход, только вдвоем, а когда он станет постарше и поправится, я отправлю его в космический лагерь. Бывало, Фитч засыпал, а я еще долго сидел у него в комнате и смотрел на звезды, которые проецировал на потолок игрушечный планетарий. Взрослый мужик, а вот ведь, загадывал желания на шестидесятиваттной лампочке. Что мне теперь наврать Свинстеру? Я хожу по лаборатории, слушаю, как нежно хрюкают свинки, и внезапно набираю номер бывшей жены. Она ничего не знает о Свинстере, и я не хочу ей рассказывать. Вполне вероятно, она в любом случае подумает, что я брежу.
Но мне очень нужно поговорить с человеком, который любил Фитча, который помнит, как врач сказал нам, что он не выживет.
– Ты жалеешь, что не сказала Фитчу, как на самом деле обстоят дела? – спрашиваю я, когда она снимает трубку.
– Он знал. Но, мне кажется, ему нравилось, что официально он не в курсе. Что мы позволили ему остаться ребенком.
С минуту я молчу. Слушаю, как Дорри дышит в трубку. Она спрашивает, все ли в порядке, но голос звучит так тихо, словно она стоит на другом конце тоннеля.
