Как высоко мы поднимемся в темноте полностью

– Дэвид?

– Да?

– Ты все это к чему?

– Ни к чему.

Открываю в телефоне ролик с Фитчем. Он рисует карандашами один из своих смертельно опасных лабиринтов. В тот день я видел его в последний раз, потом Дорри его увезла.

– У тебя там все нормально? В парке?

– Сложно объяснить, – отвечает она. – Для посетителей я не только потерявшая сына мать. Тут все через это прошли. Я отдаю им урны – с прахом сына или дочери. Недавно на аттракционы стали пускать и пожилых. Жен, дядьев, дедушек. Когда люди выходят из парка, я беру их за руки. Мы смотрим друг на друга. И я прошу их улыбнуться перед уходом. Вспомнить что-то хорошее, рассмеяться. Здесь прощание тоже часть жизни. Не могу сказать, что меня это утешает. Но хоть что-то.

– Я правда верил, что смогу его спасти, – говорю я.

– Знаю.

– И я рад, что ты увезла Фитча.

Не будь я таким упрямым, мог бы провести его последние месяцы с ними в парке. Представляю себе Свинстера в «Городе смеха», как он просит меня посадить его в вагончик и покончить со всем этим.

– Мне пора, – говорит Дорри.

– Как думаешь, если бы я поехал с вами… – начинаю я.

– Надеюсь, тебе станет легче, – перебивает она.

– Мои соболезнования по поводу твоего друга, – поспешно добавляю я. – Я рад, что они с Фитчем дружили. Он прислал мне его рисунки. Повесил их на холодильник.

Хочу спросить, можно ли мне как-нибудь ее навестить, если, конечно, она захочет меня видеть. Я бы послушал ее любимые истории о Фитче… Хочется, чтобы она молчала вечно, а я все это время воображал, что мы снова можем друг с другом разговаривать.

– Пока, Дэвид, – Дорри быстро вешает трубку.

Ты доктор. Он доктор. Все доктора. За последние несколько недель Свинстер невероятно разговорился. Мы с Патрис и Эмми считаем, что с нашим свиносыном, как его называет Эмми, уже можно вести серьезный разговор. Подходя к его загону, мы стараемся ни о чем не думать. Все еще непонятно, как работают его телепатические способности, слышит он мысли или нет. Я свин. Что это за работа – свин? Он начал делить людей на группы по разным признакам, задавать сложные вопросы, например почему мы здесь. Почему другие свинки не разговаривают? Он смотрит мыльные оперы и спрашивает о любви и дружбе, смотрит новости и спрашивает о войне и арктической чуме. Интересуется, почему в Вашингтоне борются против моратория на использование газовых автомобилей и как помочь уничтоженным лесными пожарами городам Калифорнии. Что такое мораторий? Целуются когда любят. Много людей болеет. Никто ни с кем не может договориться.

– Нельзя же постоянно обещать ему, что ответим позже.

Эмми ловит меня на парковке и садится в мою машину. Я уже забыл, каково это – общаться с людьми вне стен лаборатории. Она сжимает мои руки. А я наслаждаюсь ощущениями.

– Знаю.

– Я понимаю, вы просто пытаетесь его защитить. Но он же не ребенок. Как бы мы ни хотели обратного, у него в лаборатории меньше прав, чем у остальных. Когда в дело вмешается правительство, у него никакой свободы не останется. Вы ведь понимаете, что они его заберут. И очень скоро.

– Просто… Если мы расскажем ему, что он станет делать с этой информацией?

Эмми молча смотрит в окно. По приборной панели бегут радужные блики от покачивающихся в ее ушах хрустальных сережек.

– Мы поможем ему, – наконец, заключает она. – Предложим разные варианты.

Вечером, когда все уходят, я предупреждаю охранника, что задержусь. И отключаю камеру слежения в комнате Свинстера.

Почитаем на ночь? спрашивает он.

– Скоро, – обещаю я. – Но сначала мне нужно кое о чем с тобой поговорить.

Свинстер подходит ближе и садится напротив меня. На нем ярко-красный свитер, который связала ему Эмми. Он вырос, и когда я сижу на полу, уже выше меня на голову. Понимая, что сказать правду будет нелегко, я подготовился, принес планшет с фотографиями и видео, чтобы проиллюстрировать свои слова.

– У тебя могла быть совсем другая жизнь, – начинаю я.

Показываю ролик про активистов-веганов. Объясняю, что у «Песни старого МакДональда», которую он выучил с Эмми, есть и другой смысл, она не только о том, как животные живут со своими людьми. Свинстер некоторое время обдумывает новую информацию.

Свинки – еда?

– Иногда да, – отвечаю я. – Но некоторые люди заводят их в качестве питомцев. А еще есть дикие свиньи, ты видел их в передачах о живой природе.

Люди едят свиней.

Свинстер фыркает все чаще, словно задыхается. Потом начинает печально пронзительно визжать, его крик болезненно отдается у меня в теле. Поднявшись на ноги, я осматриваю лабораторию, чтобы убедиться, что охранник нас не слышит.

– Шшш, – обнимаю Свинстера, глажу по спинке, чешу за ушами, впервые прикасаюсь к свиносыну без перчаток. – Но у тебя работа совсем другая.

Снова включаю слайд-шоу. Показываю диаграмму с человеческими и свиными органами. Прижимаю руку к своему сердцу, потом к его сердцу.

– Внутри, понимаешь?