– Эту я помню, – Тору указывает на ши-тцу без передних ног. – Она принадлежала покойной миссис Ито, которая жила дальше по улице. Собака, конечно, уже умерла. Притом давно. Но она этого не понимала. А этот, – он всмотрелся в морду питбуля с характерным коричневым пятном на спине. – Это Коги. У его хозяина умерла настоящая собака, точно такая же. И бывшая купила ему подержанного робота. Он начал пить, прогуливать работу. С почты его чуть не уволили. Коги его спас, помог снова вернуться в мир. Этих собак будут помнить – их души получат награду.
Знаю, Тору обязан такое говорить, но вознаграждение души не сильно важно тем, чья жизнь разделилась надвое – ты хочешь, чтобы вернулась жена, а не ее голос в пластиковом теле, хочешь, чтобы сын снова тебя полюбил.
Проводив Тору на улицу, я даю ему адреса хозяев робопсов.
Мой сосед Кигава-сан заполняет товаром торговый автомат. У него небольшой магазин – пиво, сакэ. Почти весь день он сидит на улице в раскладном стуле и смотрит, как жизнь протекает мимо в звоне велосипедных клаксонов и криках детей, играющих с Астро. Его робопес породы акита сидит на земле рядом с ним. Соседские бабульки, подруги покойной жены, отправляясь на прогулку, останавливаются перекинуться с ним словечком, спрашивают, как поживает Астро.
– Хорошо себя ведет? Помогает хозяину охранять магазин?
Вопросы всегда одни и те же. А Кигава-сан всегда гладит Астро и отвечает:
– Он хороший парень.
Астро, конечно, не реагирует. В его глазах не осталось ни одного целого пикселя. Месяц назад, когда мы с Кигава-сан выпивали в баре на углу, я сообщил ему плохие новости: я не смогу спасти его робопса и рано или поздно он окончательно перестанет работать.
– Понял, – ответил он.
Плеснул себе сакэ и предложил мне помочь ему прикончить всю бутылку.
– Ладно. Слушай, я могу попробовать поменять материнскую плату, но Астро потеряет память, исчезнет все, что в него вложила твоя жена.
Он отмахнулся, сказал, пусть лучше собака умрет с частью его жены внутри, чем выживет, но ее утратит. Мы по очереди молча наливали друг другу. Когда бутыль опустела, Кигава-сан поблагодарил меня и сказал, что все очень скучают по Аяно. После я не видел его две недели, а когда мы, наконец, снова пересеклись, глаза Астро уже погасли.
– Осеннее пиво «Кирин» не завозили? – спрашиваю я.
Кигава-сан опускает газету. Его любимая бейсбольная команда «Якульт Свэллоуз» снова проиграла.
– Подожди еще недели две. Хочешь, я тебе отложу?
– Сам загляну.
Осеннее пиво я ненавижу, спросил только потому, что хотел перекинуться с ним парой фраз – о чем угодно, только не про собаку.
– Ну ладно.
Он чешет недвижимого и безмолвного Астро за ушами и снова утыкается в газету.
После двух лет трансплантаций, генной терапии и экспериментального лечения воля к жизни Аяно истончилась, как ее кожа, ставшая прозрачной, как рисовая бумага. Аки сидел в комнате ожидания и готовился к последним экзаменам. Он оканчивал среднюю школу. Очень надеялся, что сдавать будет очно, а не удаленно.
– Не смей заставлять врачей сохранять мне жизнь, – с трудом выговорила жена. – Он не должен взрослеть в ожидании, когда я умру.
Аки знает, что мать сама так решила, но, наверное, отчасти именно за это меня и ненавидит.
– Сделайте что-нибудь! Почему никто ничего не делает? – кричал он через два дня, выбегая из ее палаты.
Голливуд скулил и лаял, взбудораженный всей этой суетой. Я затащил сына обратно в палату и сказал, что пришло время прощаться. Сестра дала нам маски и перчатки и раздернула карантинный занавес, отгораживавший койку жены. В комнате запахло антисептиком и ее телом. Она давно уже не могла как следует помыться.
– Хочу видеть вас, – прошептала Аяно, указав на наши маски.
– Это чтобы тебя защитить, – возразил Аки.
– Поздновато защищать, – возразила Аяно. – Хочу вас видеть.
Аки оглянулся на меня, и мы оба стащили маски и перчатки. Аяно дышала с трудом, мы взяли ее за руки. Заметив, что она оглянулась на тумбочку, я посадил Голливуда к ней на колени. Она взяла его за лапу и трижды нажала на нее.
– Я люблю вас, – сказал Голливуд ее голосом. – Позаботьтесь друг о друге.
Потом он запел колыбельную, которую она пела Аки; эту запись мы с того вечера больше не слушали, хоть и пробовали несколько раз ее включить. Аяно нажала псу на уши, он запел что-то другое, а мы сидели и слушали ее голос, пока морфин не отключил ее тело, а пульсометр не запищал на одной ноте.
На поминках Аяно Голливуд сидел среди фотографий, цветов и ваз, которые она вылепила сама. Всякий раз, как звонил алтарный колокол, он оживал и оглядывался по сторонам. Церемония затянулась, и мы поручили ему развлечь детей на улице. Аки так ни разу и не заплакал. Сидел тихо, а потом извинился и вышел на улицу к Голливуду. Сказал, у всех этих дядюшек, тетушек и кузенов, которых он сто лет не видел, нет права здесь находиться. Они даже не позвонили ни разу, открытки не прислали. А теперь сидят и распинаются, каким мама была прекрасным человеком.
– Ты им хоть удосужился сообщить, что она заболела? – спросил он после церемонии. – Они знали, как ей было плохо?
