После того как тебя растворили, я собрал и раздробил для твоей матери остатки костей. Большинство клиентов выбирали Evergreen Slumber – простой ящик из крашеной сосны или Shooting Star – урну из позолоченного алюминия. Но в тот последний месяц, когда еще была в сознании, ты попросила, чтобы вместо этого мы использовали бутылки с корабликами внутри, и на каждом пусть стоит название какого-нибудь памятного места – Мальдивы, Ки Уэст, Новый Орлеан, Венеция. Ты объяснила, что все это – города, в которых ты мечтала побывать. Потому что, возможно, скоро их смоет с лица земли.
Я перекрещиваю твои руки и кладу ладони на интимное место. Ты сказала, что хотела бы прилично выглядеть, когда будешь переходить из твердого в жидкое состояние. Перед тем как затолкать тебя в камеру, я представляю, какой ты была раньше, когда кожа покрывала тебя целиком и рассказывала истории, о которых язык предпочитал молчать. Вокруг твоего пупка, как на картинках Джексона Поллока, танцуют родинки и веснушки, так и хочется схватить маркер и соединить их, чтобы получилась тибетская мандала. Кажется, будто так я смогу понять, кем ты была и что я на самом деле для тебя значил. Весь последний год коллеги спрашивали о тебе – как там азиатка, на фото которой ты постоянно смотришь? Я никогда ничего не рассказывал – потому что нечего было рассказывать. А они обзывали меня героем-любовником, и я сильно расстраивался. Как-то в разговоре с мамой, которая после папиной смерти переехала в домик в Ситке, я спросил, как людям удается найти своего человека, если жизнь такая короткая, мир такой огромный и дотянуться до другого кажется невозможным. Она ответила, уж как-то справляются. Алкоголь помогает, ну и в крайнем случае всегда можно сойтись с тем, кто рядом, если он не совсем уж дерьмо собачье. А если не пьешь и не любишь ночную жизнь? Если живешь в таком месте, куда люди обычно приезжают, когда решают все бросить?
Перед тем как тебя положили в больницу, мы утвердили окончательный дизайн ледяного корабля и памятника. Под твоей тонкой, как бумага, кожей молниями проступили вены, я заменил твои волосы, чтобы тебе больше не приходилось носить шляпу. Потом показал тебе модель скульптуры, чтобы ты рассмотрела все детали – корпус, паруса и, конечно, фигуру кирина на носу, в которую тебя вольют. После того как ты отдала последние распоряжения, я спросил, можно ли мне навестить тебя в больнице. Мы ведь в итоге стали друзьями, разве нет? Ты долго молчала, а потом ответила:
Уналяска, Аляска, ворота в Алеутскую гряду – вот где мы решили пообедать, отчасти из-за названия, отчасти из-за того, что эти острова касались Сибири.
Сегодня я гуляю по острову в поисках места для твоего мемориала и представляю, что ты рядом, указываешь, где хотела бы обрести свободу. Все такое заряженное, связанное. Здесь кажется, что дьявольские руки человечества еще не коснулись мира. На траве пасутся дикие лошади, в заливе калан разбивает панцирь краба о камень, на узкой полосе скалы из яиц начинают вылупляться орлята. Я отчего-то чувствую все это. И в то же время знаю, что рыбачьи лодки почти всегда возвращаются без улова, а киты по-прежнему выбрасываются на берег. Мы идем вдоль ручья и выходим к мелкой бухте, окруженной поросшими травой холмами. Заброшенный причал одной стороной выходит к каменистой косе, образуя узкий коридор к Берингову морю. Ты вдруг бросаешься бежать, да так быстро, что мне тебя не догнать, и начинаешь скользить по воде. Кружишься, раскинув руки, закинув голову и открыв рот, чтобы глотать соленый воздух. Вот оно, говорю я. Здесь мы его устроим. Ты улыбаешься и исчезаешь в черных волнах.
Вернувшись в мастерскую, я начинаю вылепливать паруса, затем смораживаю все детали в одно целое. Судно выходит почти пятнадцать футов в длину и девять в высоту. Твои части вморожены в палубу и носовую часть, отчего кажется, что судно сделано из дуба, способного выстоять в открытом море. Ты даешь жизнь фигуре на носу, лишь тонкий слой льда отделяет тебя от бездны. Я смотрю тебе в глаза и гадаю, видишь ли ты все вокруг.
