На твои поминки приходит несколько десятков людей – родственники, друзья из Сиэтла, даже тату-мастер Ватару с компанией пожилых японцев с рыжими взъерошенными волосами. Дэн Пол, сосед твоей матери, вызвался все организовать, он провожает гостей к их местам, раздает программки, разговаривает с представителями местного телеканала, которые собираются включить съемки поминок в интернет-сериал о том, как чума изменила представление о смерти. Мне хочется спросить у твоей матери, кем ты была на самом деле, значил ли я для тебя хоть что-то, но сегодня не мой день. В туманном воздухе пахнет марихуаной и благовониями. Монах-кришнаит зовет всех петь вместе с ним. Твоя мать сидит в шезлонге со стаканчиком кофе в руках, пить который, кажется, не собирается. Шхуна пришвартована у причала, ты смотришь на залив. Рядом стоит подиум. Люди один за другим выходят на него и говорят:
Отъехав подальше, я глушу двигатель. Кладу цифровой диктофон в водонепроницаемый чехол, ведь ты хотела, чтобы каждая секунда твоих последних дней была записана, точно как жизнь была вытатуирована на твоей коже. В офисе меня ждет сверток, твоя мать наказала мне открыть его только после окончания церемонии. Я знаю, это часть тебя – кусочек кожи, нарисованные чернилами воспоминания. Не знаю, сколько времени уйдет, прежде чем ты растаешь и растворишься в море, но я собираюсь остаться здесь до конца. Вдалеке сигналят грузовые корабли. Тюлени, заметив необычное место для отдыха, кружат вокруг шхуны, подталкивая ее носами. Я отпугиваю их тарабарским боевым кличем.
Через пару часов волны уже омывают все сильнее проседающую палубу. Две мачты переломились пополам, парус растворяется быстро, как сахарная вата. Носовую фигуру почти не затронуло, но по твоему лицу стекают капли, падая на драконью чешую. Оленьи рога превратились в демонические. Солнце стоит высоко в небе, и шов, где я приморозил тебя к шхуне, расходится. Скоро у тебя не останется выбора, придется проявить русалочью и драконью натуру. Я надеваю ласты и спасательный жилет, чтобы присоединиться к тебе. Гидрокостюм плотный и надежный, маска и трубка наготове. Шхуна трескается, и каждый звук надлома кажется ударом крошечного хлыста. Не успеваю я подготовиться, как ты уже падаешь в воду, скачешь туда-сюда и ударяешься об остатки корпуса корабля. Я спрыгиваю в воду и оттаскиваю тебя подальше от опасности.
Мы остались только вдвоем. Твои глаза превратились в тонкие провалы, нос – маленькая шишка на круглом куске льда. Ты лежишь на спине, глядя в небо. Я обнимаю тебя за талию, чтобы волны не закружили, как хрустальное бревно. Батарейка в диктофоне почти разрядилась. Боюсь, скоро в него просочится вода. Итак, пока у меня хоть что-то осталось, хочу сказать тебе то, чего никогда не говорил, а признался бы только в том случае, если бы играл более значимую роль в последних днях твоей жизни. Я мог бы полюбить тебя, и я полюбил (и может, если бы все сложилось иначе, ты бы тоже меня полюбила). Я говорю тебе всякие глупости, пока от кирина-русалки не остается лишь кусочек размером с небольшую градину, который я сжимаю в руке. Вскоре тает и он.
Пока мы ехали по Гипертрубе от острова токийского аэропорта Нарита до архипелага Ниигата-сити, сестра ни разу не напомнила мне, как я пять лет назад бросила семью. Сначала все просто думали, что моя поездка в Америку затянулась. Но прошел месяц, за ним другой, и я, наконец набравшись храбрости, отправила домой письмо со своим фото в свадебном платье на фоне озера Мичиган. Написала: «Простите». Простите, что заставила думать, будто меня украли или что похуже. Простите, что не хочу всю жизнь прожить в тонущем городе, не хочу, чтобы мой прах ссыпали в ту же урну, что и прах всех остальных жителей нашей улицы.
