Глядя на мужа Ивлин, она растянула почти бесцветные губы в обольстительной улыбке.
– Я вам завидую, – прибавила она столь же бесцветно. – Вы такая прекрасная пара, каждому видно.
Хэролд всегда держался очень прямо, без сомнения, научился в армии. Ивлин этим гордилась.
Фезэкерли по-прежнему путешествовали. В ту зиму[5] они побывали в Кэрнсе. Не сидеть же им было дома, слушая, как поскрипывает шкаф и капает из крана. Они дважды побывали на Барьерном рифе. Им повезло: годы шли, но их организмы, казалось, сработаны навечно. Они летали на Аделейдский фестиваль, но лишь однажды, так как, принимая в мотеле душ, Ивлин сломала ребра. Боль была отчаянная и всего мучительней минуты, когда, придерживая шляпы, чтобы не сорвало встречным ветром, они переходили взлетно-посадочную полосу. Один только раз они отправились в плавание по Тихому океану, это было им не по средствам, да и вообще оказалось ошибкой: их преследовал запах манго, а море все время выплескивало на них из глубин похороненные мысли. Летали они в Новую Зеландию, но, право же, она слишком отстала от века. (На обратном пути заглох один мотор.) В ту зиму, когда у Ивлин особенно разыгрался артрит – руки ее уже изрядно скрючило – и ее напугала перемена, происшедшая в Хэролде, они снялись с места раньше обычного, на этот раз они посетили Мертвое Сердце.
Хэролд всегда укрывал ее пледом.
– Тебе удобно, дорогая, ты уверена? – обычно спрашивал он.
Супруги Фезэкерли все еще наслаждались пенсионным житьем, в автобусах выбирали передние сиденья, чтобы ничто не мешало любоваться видом, а семейные пары из Кофс-Харбора и Хея, из Вуллонгонга и Пик-Хилла вечно спрашивали друг друга, кто же они такие.
Лишь один-единственный раз, пролетая над неправдоподобной красотой деревьев, что хлестали ветвями, Хэролд Фезэкерли вновь почувствовал себя крепконогим путником, широко шагающим по земному шару, и на миг возвратился к былому естественному для него одиночеству и вспомнил лица тех, по ком тосковал, тех, кого так никогда и не коснулся.
Но тотчас поспешил спросить:
– Тебе удобно, милая, ты уверена?
И пока они ездили по своим туристским маршрутам, им так привычна стала смена цветных кадров, что можно было надеяться, их уже не испугает конец – быстрый промельк пустой прозрачной пленки.
Миссис Баннистер успела добежать только до раковины в ванной, где ее и вырвало. Сначала она собиралась воспользоваться для этой цели унитазом, но после такой кошмарной ночи неудивительно, что планы ее сорвались. Она стояла над краном с текущей водой, глядя на свое расплывающееся отражение в зеркале. В ее собственной ванной. Ее собственное отражение. Она содрогнулась и завернула краны. Она чуть не обтерлась мужниным ополаскивателем для рта, пока форма флакона не подсказала, что это не ее одеколон.
Была уже половина десятого, а Фелисити все еще не выходила из комнаты. Спит? Лежит в кровати без сна? Один Бог знает. Миссис Баннистер предпочла не сосредотачиваться на состоянии ума дочери из страха взбаламутить собственное отчаяние. По крайней мере Фелисити не отказалась принять снотворное, которое дал доктор Херборн. Все они, даже Хамфри, приняли таблетки.
У миссис Баннистер вырвался звук, похожий на жалобное «мяу». Она была не из тех женщин, что ожидают от мужей сверхчеловеческих проявлений, но в этом деле самым страшным итогом стало открытие, что ее собственная власть не безгранична – а ведь она втайне полагала, что, за исключением рака, авиакатастроф и войны, все прочие обстоятельства она способна контролировать всецело.
Ее вере в себя был нанесен такой сокрушительный удар, что она уже несколько часов назад излила бы Мадж Хоупкерк душу по телефону, если бы представления Хамфри о том, что можно и чего нельзя рассказывать даже самой близкой подруге, не были настолько несгибаемыми. Хамфри позвонил в офис, предупредил, что задержится, а сам теперь был невесть где. У мусоросжигателя, наверное. Некоторых мужчин хлебом не корми – дай что-нибудь посжигать, кучу времени тратят впустую. Может, они так утешаются? Мысль об этом не так раздражала бы, если бы она только осмелилась позвонить Мадж и поведать о том, что они пережили.
Безысходность словно присыпала мелом щеки миссис Баннистер, когда она рывком отодвинула портьеру в до сих пор сумрачной гостиной, а за окном оказался ее супруг – наклонившись, он деловито срезал мертвые головки гераней в кадках под подоконником. Поглядев на его суховатые пальцы, тщательно выбритые щеки, все явственные признаки мужской бесчувственности, она ринулась к телефону. И так торопливо набрала номер, что была даже готова услышать на том конце совершенно чужой голос. Но голос был знакомый, и мысленно она бросилась в объятья подруги, и ей на этот раз было все равно, что Мадж громко хрустела тостом.
– Дорогая… Да, я знаю, что припозднилась, но ты не представляешь, что мы пережили… страшная ночь… глаз не сомкнули, хотя доктор Херборн дал лекарство… Так вот… Мадж, я расскажу тебе, только это строжайше между нами, ты поймешь… из-за Хамфри… Будь терпелива со мной, дорогая Мадж.
