Какаду полностью

– А кто ему расскажет? – Миссис Баннистер скорее рассуждала вслух, чем спрашивала совета, которого никто не в состоянии дать. – Кто сможет произнести это – я не говорю приемлемо – хотя бы не так уродливо? Человек тактичный смягчил бы удар. Потому что это же чудовищный шок для психики – даже для современного молодого человека, услышать, что за месяц до свадьбы его невесту изнасиловали… Мадж?.. О дорогая, как жаль! Ужасно, когда опрокидываешь чашку на постель. – Миссис Баннистер могла позволить себе сочувствие: вообразив Мадж Хоупкерк, сидящую в грязной луже разлитого кофе и кофейной гущи, она ощутила некоторое превосходство. – Но, возвращаясь к вопросу о том, кто ему должен рассказать, Хамфри с этим не справится – во всяком случае, я так считаю. Двое мужчин, оказавшихся в такой щекотливой ситуации, могут невольно в конце концов все опошлить. – Миссис Баннистер облизала пересохшие губы. – Я тут все думала-думала, весь остаток бессонной ночи, и мне кажется, я сама должна сказать Джону. У нас сложились такие чудесные отношения с самого начала этой долгой помолвки. Ох уж эти долгие помолвки! Но когда его назначили в Джакарту, он так решительно отказался подвергать Фелисити испытаниям ужасного климата. И как только он узнал, что получит новое назначение… мы не знаем куда – это все еще неофициально, но как сказал человек из Канберры – кое-кто высокопоставленный – его собираются назначить первым секретарем в Риме… Да, милая, знаю, что я тебе не говорила – Хамфри бы этого не одобрил. И теперь это страшное происшествие!.. Кто расскажет Джону… в такой момент… его карьеры.

Миссис Баннистер сжала телефонную трубку обеими руками и простонала:

– Да, Мадж?…Да… Да-ааа – я знаю, каковы нынешние девушки. Знаю, что они спят со всеми подряд. Но я уверена – не такое у нее воспитание, и мое дитя не стало бы от меня скрывать – я абсолютно уверена, что Фелисити была непорочна. И подозреваю, что Джон – человек высочайших моральных устоев. – В голосе миссис Баннистер зазвучали «высокоморальные» нотки. – Конечно, порядочный человек в первую брачную ночь может убедить себя, что все так, как должно быть. Но разве самые порядочные не будут исподволь терзаться душевными муками? А Фелисити – мое дитя!

Настолько ее дитя была Фелисити, что миссис Баннистер на какой-то невыносимый миг почти вживую испытала акт насилия, которому подверглось ее дитя. У нее – довольно солидной женщины – подкосились ноги, и она чуть не выронила телефонную трубку, но устояла и, прокашлявшись, хрипло продолжила блуждать по моральному лабиринту, в который сама же себя и загнала.

– Знаешь, Маджи, что я решила?

Потому что она действительно решила. Только что. Как будто миг сопричастности со своим изнасилованным ребенком придал ей решимости.

Глаза ее увлажнились от избытка вдохновения.

– Фелисити сама должна ему сказать! – продолжила миссис Баннистер. – Нет ничего более трогательного, чем юная девушка, открывшаяся будущему мужу в самом позорном событии в своей жизни. Честный человек воспримет это, как подобает, и всю жизнь будет беречь свою супругу. То, что может вызвать отвращение, если будет сказано родителями – ну, сама знаешь, «порченый товар» и все такое прочее, – в устах решительной девушки только убедит жениха в ее честности и мужестве.

Миссис Баннистер так воодушевилась, что сшибла на пол серебряный поднос, оставшийся со времен визиток и горничных.

– Ну, конечно… все зависит от Фелисити. Но я знаю своего ребенка, Мадж!

Грохот металла лишил ее бдительности, но тут совершенно беззвучно появился Хамфри, – чертовы резиновые подошвы! – и римская матрона в ней скуксилась в одночасье.

– Пока, дорогуша, – хрипло прочирикала она, так что было больше похоже на карканье, – пора заняться делами.

– Кто это?

А то он не знал.

– Мадж Хоупкерк.

Она облачила свой ответ в свинец и нацелила его в мужнин затылок, который этим утром он, видимо, изо всех сил постарался приукрасить – лысина сияла особенно агрессивно. Миссис Баннистер почувствовала прилив презрения к тому, кто частенько был предметом симпатии, а иногда – она содрогнулась от одной только мысли – даже страсти.

Хамфри сказал:

– Надеюсь, ты не доверила этой женщине ничего, что она может только испортить.

Хамфри всегда ревновал ее к верной старой подружке Мадж, поэтому она проигнорировала его ремарку и спросила с напускной мягкостью:

– А тебе не пора на работу, дорогой? Ты же сам так расстраиваешься, когда другие пренебрегают своими обязанностями.

– Да, – ответил Хамфри безропотно, и эта покорность заставила ее содрогнуться от собственной беспомощности.

А потом, словно этого было мало, он совершил нечто еще более ужасное: он тяжело опустился в одно из ярко-синих кресел, в которых он мог бы навсегда отказаться от фондовой биржи, и даже хуже: прикрыл глаза волосатой рукой – лысый Хамфри был волосат – и начал издавать такие звуки, которых его супруга никогда от него не слышала: такие сухие, пыльные, рваные, они ну никак не вязались со знакомым мясистым телом.