– О, дорогой! – всхлипнула она, скорее по-традиции. Чувствуя себя старой рваной тряпкой, она шагнула было к нему, но остановилась, чтобы не спровоцировать еще более ужасный катаклизм. – Фелисити это не поможет! – прорыдала она.
Но кем была Фелисити в тот день? Или, если уж на то пошло, кем она вообще была?
Чтобы исправить свои ощущения, мать принялась раздвигать занавески, впустила дневной свет в дом и тут же пожалела об этом. Страшнее всей этой ужасной ночи было то, что ее религия – порядок и вкус – подверглась жесточайшему сомнению: початой бутылкой «Курвуазье», сигарным пеплом, лежавшим словно аккуратные кучки экскрементов (окурок забрали детективы), захватанные бокалы, из которых эти неотесанные мужланы хлестали свое пиво. (В теперешнем угрюмом свете кощунственной была сама мысль об «оленерогом» милашке-детективе).
Тут послышался какой-то шум – кто-то двигался в глубине дальних комнат – и всё на переднем плане, каждая разрозненная его деталь застыла от этого звука.
– Это Фелисити, – произнес отец, будто надеялся, что кто-то возразит ему.
Страстно желая вернуть жизнь в ее ритмическое русло, мать напомнила ему:
– Сегодня вывоз мусора, Хамфри. Ты не забыл выставить бак на улицу?
Он откашлялся, прочищая носоглотку от застоявшейся слизи – обычно это бесило ее, а теперь его отхаркивание звучало чуть ли не утешительно.
– Я позвонил миссис Помфретт, – сказал он, – и предупредил, чтобы ее на работе не ждали. Сказал, что она растянула лодыжку.
Жена его наморщила лоб и поджала губы. Будь она на его месте, то придумала бы что-нибудь менее определенное, не такое лживое: она ненавидела ложь, но уважала обходные маневры, дабы ее избежать.
Звук движения приближался, он стремительно надвигался, и свет на лицах родителей замелькал еще более лихорадочно.
– Жаль, что Джон такой порядочный парень. Какому-нибудь пройдохе было бы проще пережить все это.
– О, Хамфри, девственность – это не кусок железа.
– В мое время все было иначе.
– Но те времена прошли. Девственность нынче не в моде, – процитировала она Мадж Хоупкерк, но сочла благоразумным не ссылаться на источник.
– Мужчина не всегда в восторге от настолько модной жены. Особенно когда его при этом выставляют дураком.
– Уверена, никто не станет высмеивать подобное несчастье.
Но миссис Баннистер прекрасно знала, что это неправда, как бы ни старалась она изобразить негодование в голосе: когда дело касалось других, они с Мадж с удовольствием смеялись над чужими бедами. И все же она рискнула:
– Я полагаю, что это сблизит Джона и Фелисити. Они еще сильнее будут стараться порадовать друг друга.
Уверенности в этом у нее не было вовсе, но она думала, что ее осенил очередной прилив вдохновения.
Хамфри только издал сосущий звук сквозь стиснутые зубы.
То, чего они оба так боялись, наступало. В комнату входила Фелисити. Впервые с момента их общей ночной катастрофы, они оказались лицом к лицу со своим переменившимся ребенком. И каждый надеялся, что она скажет что-нибудь, освободив их от ответственности заговорить первыми.
Но веки Фелисити внезапно опустились – казалось, скорее от отвращения, чем от смятения или боли. Она неуклонно приближалась, лишь чуть помедлив там, где гостиная переходила в столовую, чтобы подобрать все еще валявшийся на полу серебряный поднос. Она вернула поднос на консоль красного дерева и тяжелой походкой, шлепая босыми ногами, двинулась дальше – в кухню.
– Дорогая, где твои тапочки? Ты простудишься! – Миссис Баннистер как будто всеми силами желала, чтобы это произошло.
– Это вряд ли. – Не было ничего необычного в некоторой утренней мешковатости Фелисити до первой чашки кофе.
Хамфри Баннистер покосился на свои часы: на миг он смог убедить себя, что это совершенно обычное семейное утро.
Мать точно старалась изо всех сил.
– Хочешь, я сварю тебе яичко? Или парочку? Или почку поджарю. Такая вкуснота.
– Ты же знаешь – я никогда не завтракаю.
– Я просто подумала, – промямлила миссис Баннистер, – может ты… проголодалась. – И тут же возненавидела себя за глупость.
А дочь эту глупость или не поняла, или просто не позволила себе заметить. Во всяком случае она была полностью поглощена своими сиюминутными делами: разогревала кофе, выбирала яблоко, пробовала, скисло молоко или не скисло. А родители тем временем маячили рядом на негнущихся ногах – такие большие, неуклюжие и беспомощные.
Скорее здоровая, чем хорошенькая, Фелисити и сама была довольно крупной девушкой. Цвет лица, считавшийся главным ее достоинством, слегка потускнел в утреннем свете, бледно-розовый халат был измят, если не сказать несвеж. Она всегда носила розовое – или голубое – подчеркнуть цвет лица, да и мамочка всегда так советовала.
Этим утром от мамочки не укрылось, что у дочери под халатом ничего не надето. Мысль об изорванной ночнушке наполнила ее горло какими-то горестными комками.
Кофе убежал и залил плиту, зато сразу для кого-то нашлось дело. Первой у плиты оказалась Фелисити, она и сделала его – кое-как.
