— Если она умерла, — скрипуче протянул Рейгар, — тогда я… — Он поднял голову, и её осветил тусклый лунный свет. Его лицо было бледно-голубым, а глаза безжизненными, как у мертвеца, и не мигали. Они метнулись к ней и посмотрели, словно на нежелательного чужака. От этого резкого взгляда у Серсеи стянуло грудь, но она встретила его широко раскрытыми, тревожными глазами.
Её дрожащая рука коснулась его, потянув к животу. Он так и не коснулся его, поняла она, ни разу с тех пор, как он округлился. Она мечтала об этом, о таком простом жесте, который Рейгар проделывал с Лианной бесчётное количество раз, когда думал, что никто не видит (но Серсея всегда видела, всегда), и теперь она хотела этого больше всего. Его кончики пальцев коснулись ткани её халата, едва задев её. Серсея могла поклясться, что малыш внутри неё шевельнулся от этого простого касания.
Прошу, любовь моя, умоляла она про себя. Прошу, прикоснись ко мне. Посмотри на меня, заметь меня, почувствуй меня.
Но когда их глаза встретились, он убрал руку и отвернулся. Серсее показалось, что сердце упало куда-то вниз — или это опять был ребёнок? Она больше не знала. Движения малыша и её собственнная боль казались теперь одним и тем же.
— Оставь меня, — прохрипел он, уставившись в стол.
— Прошу, — услышала она свой шёпот с лёгкой дрожью в голосе. — Пожалуйста, Рейгар, нам с тобой…
— Уйди, — повторил он холоднее и громче прежнего, но Серсея не шелохнулась. Она не могла. Она только смотрела на человека, за которого боролась зубами и когтями, человека, за которого она убивала, подкупала и причиняла боль, человека, которого она предпочла своему брату, своим чувствам, своей чести. Она стояла на месте и старалась не дрожать, чувствуя себя уязвимей, чем лист, захваченный жестокой бурей.
Но Рейгар не стал ждать её затянувшегося ухода. Он поднялся со своего места и вышел из кабинета, и лунный свет всё играл на его волосах. Он оставил Серсею в одиночестве, гневе и досаде.
__________________________
Когда она приблизилась к сроку восемь лун и оставалось меньше двух недель до того, как надо будет выпить снадобье Пицеля, дабы вызвать роды и сокрыть её ложь, Рейгар как-то не лёг спать. Она знала, что где-то он нашёл себе место, но у кого ей было спросить? Какой дурой она бы показалась, если бы спросила у белого плаща или слуги, где её муж?
Лёжа в пустой постели, на чёрных простынях, она думала о нём. Но не как о целом человеке, а о единственной его части — глазах. О тех омутах тёмно-фиолетового цвета, которые она впервые увидела много лет назад, когда он ещё не женился, на турнире, и уже тогда она знала, что однажды выйдет за него замуж, полюбит его и будет носить его детей. Его глаза были такими грустными, а печаль такой глубокой, что можно было утонуть. Ей хотелось рассеять эту печаль, от чего бы она не была. Ей хотелось влить в него часть себя и сделать его целым, заставить его взглянуть на неё и улыбнуться от всей радости и любви, которые он к ней испытывал бы. Теперь они были печальны по другой причине, и её вызвала она.
Она закрыла глаза, отгоняя эту мрачную мысль. Повернувшись на бок, она погладила живот, чего он никогда не делал, и уставилась на его подушку. В припадке тоски она потянулась к ней и зарылась в неё носом, вдыхая сладкий, мужественный аромат, который она любила больше, чем могла бы признаться. Он был слаще запаха брата, и царственнее, как никогда не будет пахнуть Джейме. На какое-то время ей сделалось интересно, нравится ли ему проводить время с их братом-бесом. Серсея сомневалась в этом.
Её глаза обернулись к чёрному балдахину сверху, и внезапно ей овладел холод. Атласные простыни под ней вдруг показались ледяными, уже не тёплыми и мягкими. Повинуясь импульсу, она встала из постели и выбежала из комнаты. Она не была её, никогда. Серсея услышала, как за ней тихонько последовал сир Барристан, но ей было всё равно. Пусть он идёт за ней, куда бы она не пошла, ей всё равно.
Она шла по коридору, пока две белые фигуры не заставили её остановиться. Прояснив свой затуманенный взор, она обнаружила, что это два рыцаря, королевских гвардейца, стоящих у двери. Серсея подошла ближе, пока не встала перед ними. Это были сиры Эртур и Герольд; они стояли неподвижно, словно камень, но в два раза его холоднее.
— Это… — сорвалось с её губ слабым шёпотом. — Это её комната. — «Её». Серсея не сказала бы её имени.
Рыцари не ответили. Казалось, от них пользы не больше, чем от статуй, чем от двух каменных львов, сидящих у входа в Утёс Кастерли и просто глядящих вперёд. Она потянула ручку двери, порадовавшись тому, что они не остановили её, и позволила себе пройти всю переднюю, пока не дошла до спальни. Затем, втянув воздух, она снова открыла дверь и нашла своего мужа в постели другой женщины — Лианны.
