– Забери свой халат и тюбетейку, – сказал я Олегу.
Пацана нашли на «слабо» разводить?
– Димасик, зайка, – повернулся я к «воеводе», – если ты имеешь мне что-то сказать, скажи прямо тут.
Димасик успел переодеться и был прекрасен – если мне Олег пытался втюхать куяк, одежду нищеброда-ополченца, то он вырядился чистым князем. Легкий юшман с надраенным зерцалом поверх, шлем-ерихонка, наручи с чревцами и поножи поверх красных юфтевых сапог.
– Я тебя вызываю!
– Я не Хьюстон, чтобы меня вызывать. Я уже тут стою. И что?
Ненавижу это все. Хочет получить в рыло – пусть подходит, выдам. Но вот эти биения себя в грудь, выпучивание глаз, гортанные крики и прочие рудименты ритуальной копуляции стайных приматов мне отвратительны.
– О, вот и Антон, я тебе про него рассказывал!
Вот этого еще не хватало. Павлик. И с ним, что характерно, действительно некое существо женского пола, цепко держащее его под локоток.
– О, Антон, ты все-таки будешь участвовать, ура! – Анюта подошла. – Это Оля, а то Павлик представить не догадается.
Оглядевшись, я с отвращением понял, что драться придется. От меня этого ждут буквально все. Иногда проще лечь грудью на амбразуру, чем объяснить, что пулемета там нет.
– Ладно, пошли в загон, – сказал я Димасику.
– Дайте этому какую-нибудь саблю, – пренебрежительно бросил он реконструкторам.
– Хуяблю, – зло ответил я. – Ты меня вызвал? Выбор оружия мой.
Я подхватил из кучи первую попавшуюся фанерную алебарду. Димасика перекосило. Ну да, с саблей он поди каждый день тренируется. А этот дрын – оружие рядового, их высочеству западло.
Бердыш он выбирал тщательно, взял самый лучший – окованное медными кольцами древко, стальное лезвие с широкой елманью – только затупленное. Ну и дурак. Рубились бы мы острым оружием насмерть – имело бы смысл, а так – та же палка, что у меня, только вдобавок тяжелая и неудобная.
– Оставь себе этот тулуп, – буркнул я Олегу, снова попытавшемуся всучить мне куяк.
– Но… – растерялся он.
Я не стал спорить, просто зашел в огороженное пространство, где уже дефилировал красивым пружинистым шагом Димасик. Бердыш он держал картинно, чуть наотлет, поигрывая начищенным лезвием и ловко меняя ударную руку.
– Бой! – скомандовал кто-то сзади, и Димасик пошел на меня, держа оружие наискось поперек груди, готовясь к секущему удару. Я сделал шаг назад, вставил лезвие своей алебарды между столбами ограды и резко нажал. Фанерный клинок с хрустом отломился, оставив меня с двухметровым шестом, который теперь не перевешивало на одну сторону. Не ожидавший такого странного поступка противник на секунду застыл, растерявшись, и я крутнул палку прямо от забора, по горизонтали на высоте груди, раскручивая ее руками и разворотом туловища, как при игре в лапту. Думаю, метров двадцать – двадцать пять в секунду набрал ее конец, когда врезал ему чуть повыше локтя, между наручем и коротким рукавом кольчуги. Это как из дробовика пулю словить. Ну, почти.
Я бросил сломанную алебарду и пошел к выходу, не оборачиваясь на оседающего с криком на землю Димасика. Палкой по руке – это очень, очень, невыносимо больно. Кость я ему не перебил, но ушиб знатный, сейчас вырубится… Да, вой, скатившись в глухой утробный стон, утих, как уставший граммофон. Болевой шок.
– Врача, врача, скорую вызовите ему, быстрее! – забегали вокруг. Павлик, Анюта и эта, как ее… Оля смотрели на меня огромными глазами персонажей манги. Ну, извините, красивого рыцарского поединка не вышло.
– Вау… Это было весьма брутально! – сказала тихо Павликова подружка.
– Антон, какого черта! – схватил меня за рукав Олег. – На хрена ты так? Вот почему ты злой такой?
– Злой? – Я выдернул руку. – Я, блядь, злой?
Меня затрясло от ярости. Я шагнул к нему и, подтянув к себе за воротник рубахи, тихо заговорил прямо в лицо:
– Скажи мне, Олежень, это я подпрыгивал, раздувая гребень? «Ко-ко-ко, биться-колотиться, кукареку-заклюю»? Какого хера? Почему злой тут я? Я должен был дать себя отмудохать этому долбоебу, чтобы все суетились вокруг меня и жалели? Тогда я был бы не злой?
Я отпихнул его и выдохнул, успокаиваясь.
– Так вот – не дождетесь. Кто к нам с мечом придет – тому сюрприз!
Я развернулся и, ни на кого не глядя, пошел к палатке. В этот момент мне никого видеть не хотелось. Уселся на мостки над рекой, сидел и упивался обидой, пока Анюта не подошла и не села рядом.
– Прости, Антон, – сказала она.
Я промолчал. Если женщина просит у вас прощения, никогда не спрашивайте «за что». Просто запомните этот момент, вряд ли их будет в жизни много.
Анюта обняла меня, положила голову на плечо и засопела в ухо, как маленький уютный ежик. Мне стало щекотно и смешно, и я перестал обижаться на мироздание и человечество. Хрен с ними с обоими.
– Пойдем, там сейчас бугурт начнется, – затормошила меня Анюта.
И мы пошли.
