Возле загородки наяривал на гитаре частушки разбитной скоморох. Босой, в драных полосатых штанах чуть ниже колена, в пронзительно-зеленой подпоясанной веревкой рубахе и ушастой шапке-колпаке. На лице его были нарисованные алым пятна щек, черные брови вразлет на половину лба и висела мочальная борода на веревочках. Только по виртуозному синкопированию в проигрышах и горбатому носу я опознал Менделева.
Менделев пел лихо и весело, рядом с ним приплясывала девушка в смешном пестром колпачке, красно-зеленом кафтанчике, шахматных чулках и красных полусапожках.
Лицо девушки было скрыто за водопадом черных волос. Она выводила мелодию пронзительным свистом дудочки-жалейки, а Менделев, пьяный и веселый, запевал:
Звенела гитара, плясала девушка, вокруг шумел лагерь, всем было весело. И только у меня до сих пор неприятно тянуло под сердцем, как будто я допустил какую-то страшную, непоправимую ошибку.
На огороженной площадке выстраивались, разбиваясь на две линии, реконструкторы. Кто попроще – в набивных тегиляях и плотных шапках, кто попонтовее – брякая металлическими пластинами разнообразных бронек.
Менделев, раздухарившись, выдавал проигрыши один другого сложнее, пальцы его так и бегали по грифу. Он закрыл глаза, но на веках оказались нарисованы гримом другие, жутковатые, козлиные, оранжевые с вертикальным зрачком.
Девушка вспрыгнула на пенек и теперь выплясывала на нем, мелькая красными полусапожками. Пронзительный ноющий звук жалейки впивался в гитарный перебор, как гребень в косу.
Мартын закончил совсем уже умопомрачительной кодой, и в наступившей тишине Олежень громко скомандовал:
– Бой!
Две шеренги доспешных шагнули навстречу друг другу, пошел лязг и треск, затупленные мечи бились в деревянные щиты, сталкивались древками топоры и алебарды, кому-то просто прилетело в нос кулаком…
– Кажется, это называется «народные гулянья», – сказал подошедший Менделев.
– Классно было, Мартын, отлично выступил. Или «выступили»? – Я пожал ему руку, он вздохнул:
– Как она?
Я описал одежду, танец и инструмент.
– Эх… – печально сказал Менделев. – Ведь что интересно – я специально спрашивал – все видят одно и то же, до мельчайших деталей. Если бы это было… Ну, не знаю… Наведенной галлюцинацией, то у каждого было бы свое, верно?
– Не знаю, Мартын, – пожал плечами я, – как по мне – наоборот. Спроси десять мужиков после концерта, во что была одета певица, – половина вообще ничего, кроме размера декольте, не вспомнит, остальные будут мямлить: «Ну вроде в платье каком-то…» Люди вообще не очень наблюдательные. А тут, говоришь, все точно до деталей… Галлюцинация и есть.
– Ну вот, – окончательно расстроился Менделев. – Я все надеюсь, что она каким-то образом существует…
– Не слушай его, Мартын, – сказала подошедшая Анюта. – Антон сегодня изволит дуться на мироздание.
– Что случилось?
– Искалечил одного типа, а никто не оценил…
– Всего одного? – смешно выпучил глаза Мартын. В наряде скомороха это вышло особенно забавно. – Ну тогда, конечно, день впустую. Ничего, Антон, вечер только начался…
Сговорились они все, что ли?
– Не расстраивайся, Мартын, – успокаивала его Анюта. – Я вот уверена, что ты непременно с ней встретишься. Рано или поздно, так или иначе.
– Спасибо, Анюта, ты – добрая девочка.
Ну да, вакантное место злодея в нашей компании уже занято. Мной.
