Я проснулся, когда Иосиф стоял надо мной. И сразу подумал, что в вине мог быть яд. Почему-то подумал так, пока он смотрел сверху и говорил, что все получилось как нельзя лучше, что я поистине невиданный человек, что проспал я ровно два дня и что завтра будет воскресенье.
Он помог мне сесть и спросил, не желаю ли я чего-нибудь. Вошел Никодим, умыл мне лицо, смазал раны. Мы поели, и я заметил, что Иосиф думает о чем-то тревожном.
"Ты боишься, что меня найдут?" - спросил я Иосифа, понимая, что теперь у него для меня не будет правды.
"Хватит ли у тебя сил показать себя?" - спросил Иосиф и по глазам я увидел, что он боится за себя.
Я утешил его. Я действительно почувствовал себя здоровым, разве что жизнь моя представилась мне совершенно чужой. И все, что я говорил, сказано было уже не мной.
Я ел и слушал, как Иосиф подробно рассказывал, что стало с моими спутниками. "Они не поняли, зачем ты это сделал", - говорил Иосиф. Но я видел, что он не договаривает. Мне было все равно.
Я слушал и вдруг вспомнил о Нем. Мне было жаль Его. Я понял, что он был один, кто всерьез пытался понять меня, и что я сделал, как хотел Иосиф, только ради Него.
Но что дала Ему моя смерть? - спрашивал я себя, и это все, что теперь интересовало меня в прошлом.
"Сейчас самое важное, - говорил Иосиф, - показаться им и быть уверенным. Это соединит их, и они пойдут до конца. Им будет за что положить жизни. И всем будет за что умереть!"
Чем больше он говорил, тем все более утверждался. И его радовало, что я ем, что я здоров, что я не спорю, как прежде. Никодим преданно смотрел на Иосифа. А мне временами казалось, что тела у меня нет, а есть одна голова, где происходит то, что равнодушно к желаниям и надеждам Иосифа. И он, и мир сделались мне безразличными. Будто было другое, ради чего я жил.
"Поверят все! - никогда так Иосиф не возбуждался. - Ты скажи, что пришел поддержать веру. Устыди их за слабость. Погрози и обещай. Пусть покаятся, заставь, как ты умеешь!"
Он говорил, а я вспомнил, что они используют меня ради себя. Я оказался слаб, согласившись с ними. Я согласился, потому что устал видеть бессмысленность и глупость. Им понадобилась моя сила, они говорили про народ, который не может уже терпеть, говорили, не зная, что просто хотят быть первыми. И там, на горе, я понял, что моя вера не будет нужна всем, как нужна она мне. То, что я увидел, мог получить я один - это я тогда понял.
Иосиф льстил мне, говоря, что народу будет легче, если у него буду я, что лучше будет, если останется облик умного, чем какого-нибудь сумасшедшего, и что я много ценного действительно дам безо всякого обмана. "И порядок будет", - добавлял он.
Все ждали предсказанного мудрецами, и я не отказывался, потому что решил, что моя смерть может иметь смысл для многих, но не для меня. А что для меня? - спрашивал я себя там, на горе. И не нашел ответа. Я тогда не знал, что мне нужен был Он - понять себя через Него, зачем-то дать Ему эти настоящие муки. Я не понимал - зачем, но вновь верил себе - потому что теперь после вошедшей в меня пустоту мне был интересен только Он.
Иосиф рассказывал, а я сдерживался, чтобы не спросить о Нем. Думал, что он сам расскажет. Но он догадывался и молчал о Нем. Я боялся, что будет поздно. Из-за меня его могли убить. Ибо Он для них отслужившая вещь. Как и я. И мне нужно было уйти в себя и захотеть, чтобы Его не убили.
А Иосиф рассказывал, и глаза его блестели. Он говорил о единой вере, о порядке, где каждый на своем месте. Но ни слова о Нем. И тогда я заставил себя вспомнить привидевшееся мне Лицо, и оно постепенно и властно заполнило огромную пустоту во мне, обещая иной путь, ради которого я мог прожить ещё сколько угодно.
Явление четвертое.
Иосиф и Никодим (с ними ещё трое) ожидали меня в условленном месте. Глядя на них издали, я вновь испытал полное равнодушие. Небо было огромно, закатывалось солнце, а их фигурки были так ничтожно малы... Как странно, что они так и не поймут, зачем им все эти хлопоты.
"Все прошло хорошо, - сказал Иосифу, - я поддержал в них веру."
В Иосифе я всегда видел нечто мутное, и мысли и картины редко видел. Он умел скрывать. Иосиф спрашивал, что именно я внушил, я отвечал и смотрел на тех трех, что умели писать. Он был здесь шестым. Они привели Его. Я всматривался в Него, но Его будто не было. На Его месте была дыра. Даже страха в Нем не было.
Иосиф был доволен и говорил о бессмертии моего имени и вспоминал, как предложил мне такой исход. Он намекал, что я обязан. Еще он говорил о грехе ради веры и порядка. А я думал: как глупо полагать, что так, как есть, будет всегда... Они этого никогда не понимали. Их вела иная сила, она не понимала моей. И все мы на закате солнца походили на мертвецов. Движение остановилось, и моя жизнь уходила в века.
