Иосиф стал уговаривать показаться. "Ты ещё больше укрепишь в них веру". Я не хотел. Но тогда Иосиф показал на троих, а Никодим подошел к Нему и сказал: "Мы привели Его. Он лежал в саду, и рот Его был набит землей." "Разве тебе не жаль Его?" - насмешливо спросил Иосиф. И тогда я согласился. Я спросил: "Что будет потом?" Иосиф удивил: "Ты хочешь бесконечных исканий, но не все так могут. Им нужны уверенность и покой. Им нужен закон. Их утешат вечность и твои чудеса. Не поверь они в твое бессмертие, и не нужны им будут твои притчи." Он помнил, как меня тронуть, но он не знал, что я теперь, как и пять лет назад, был без ничего. И те притчи нужны были только мне.
Никодим подозвал троих. Они стали обсуждать, как мне лучше показаться. А я думал, что истинное движение никогда не оставляет совершенных плодов, и если говорят "это совершенное творение ума, рук или духа", то оно наверняка мертво, потому что создавший совершенство всегда умирает в нем, потому что, чтобы добиться совершенства, нужно остановиться.
Они договорились, а я вспомнил, как год назад они жадно слушали меня, а теперь возлюбили Иосифа за хитрость. Они считают, что все поняли и обрели Чувство, ради которого я живу. И тогда я заставил их встать на колени. Они подчинились и смотрели на меня преданными глазами. Иосифа я не заставлял, но он сам хотел встать. Он изменился в лице, когда они славили меня. "Сделай, чтобы они замолчали", - слабо попросил Иосиф. Я объяснил, что примерно так могу сделать завтра. Он кивнул, и я увидел, как он мучается, что хотел на колени.
Когда все отошли, Иосиф спросил: "Зачем Он тебе нужен? Если ты откроешься Ему, Он станет опасен." "Я всегда могу сделать так, чтобы Он все забыл", - отвечал я Иосифу. "Будет лучше, если ты так и сделаешь."
Он помолчал, а потом быстро спросил: "Почему это дано именно тебе?" Я помнил, что он всегда этим тайно мучился. Я ответил: "Потому что я всегда был и всегда видел себя во всем." И тогда он не выдержал: "Ты просто больной! За твоими словами ничего нет! Ты возомнил о себе, а сам не знаешь, почему именно у тебя такая сила!" "Потому что все разойдутся, а потом вновь войдут в меня," - отвечал я. И зачем-то снова говорил ему о созревании сути в иную суть, о том, что ещё долго придется ждать, когда один сможет стать всем. Он слушал меня, а потом закричал: "Я знаю, о чем ты! Не продолжай, ты меня завораживаешь!" Его глаза горели, он, как и все, находил в себе мое, и оно пугало его. Я молчал и видел, что он ярко думает о моей смерти. И сказал ему: "Не мути свой ум злобой. Я выполню все, что тебе обещал." "А как я могу знать, - сказал он, - не пойдешь ли ты против нас?" "Поверь, если можешь. Я не останусь с вами, хотя буду среди вас." "Ты - игра природы", - сказал он и начал доказывать, что с ними истина, потому что они верят по учению и исходят из того, как было во все времена, и что они укрепят веру мною и собой, и главное сделают после меня. И во мне были они, каждый вошел в меня частью. Я был переполнен ими и потому начинался сызнова. Мысленно я сказал им об этом, но увидел, что в них не задержалось.
Мы разошлись, условившись встретиться через три дня. С Иосифом уходили четверо. Было уже совсем темно, когда я подошел к Нему и сказал: "Пойдем."
Явление пятое.
Меня беспокоило, что Он так долго молчит. Молчание - это почти сумасшествие. А я подолгу рассказывал Ему притчи и знал, что Он не понимает их. Мне теперь самому нужно было говорить и говорить, чтобы понять себя. Так мы проводили день за днем, а Он все молчал и молчал. Он не мог понять, почему я выбрал Его. Я Ему не объяснял.
Но сегодня я знал: Он заговорит.
"Мы, а теперь вот они, - заговорил я, - не понимают: все, что я раньше делал ради веры, делалось ради власти веры против власти силы, которая есть. Скоро властям будет служить моя вера, и я об этом раньше не думал. Я долго считал, что всем стоит только поверить внутри себя и все станут как я."
Я помолчал, и Он был неслышен.
"Раньше я говорил, не зная, что не понимаю до конца смысла сказанного, - продолжал я, - потому и согласился с Иосифом. Я всегда помнил, как похож на всех."
Он молчал.
"Ты слышишь?"
Он кашлянул, и я понял, что Он просто не может начать. И я уже не беспокоился, говоря в темноту:
"Иосиф убедил меня, что нужен сильный образ. Такой, чтобы не умещался в каждом и был вне жизни и смерти. И я тогда хотел, чтобы все почувствовали, открывали и поддерживали в себе движение к иной жизни. Но все и не могут. И только сейчас я понял, что всем и не нужно, все - это память. Значит, я сделал полдела и потому - не сделал ничего."
