Сначала был азарт. Дикий, безумный азарт - будоражащий нервы, поджигающий кровь, как масло, порох, спирт, сухую солому; заставляющий судорожно и рвано вздыматься грудь, схватывающий рассудок латной перчаткой. Он вёл меня вперед, звал за собой и подталкивал, когда я начинал сомневаться и замедлять бег, переходя на шаг. Можно сказать, я чувствовал его хватку на своих руках, когда готов был рухнуть наземь и испустить дух. Это было в какой-то степени весело, когда я несся, сбивая ноги и задыхаясь, по бесконечному лесу, не уставая на коротких остановках вытаскивать занозы из ступней, смотреть на бесконечные синяки и ссадины. Я чувствовал себя всесильным, равным ветру и воздуху в целом, ведь так и не был пойман! Даже некоторая гордость играла в венах вместе с огнём, пока я не осознал одну прискорбную вещь - кончились припасы. У меня кончился сухой паёк и чистая вода, так бережно спрятанные мною в рюкзаке. Одежда превратилась в жалкие лохмотья, исхлестанная ветвями, порванная камнями и корнями, с которыми я успевал ознакомиться, спотыкаясь и падая, раздирая кожу.
Тогда пришел ужас. Я совершенно потерялся, не видел конца холоду и бездорожью, чувствовал себя уставшим и не мог спать, подскакивая каждый раз от любого звука и глядя кругом воспалёнными глазами. Запасная одежда в рюкзаке не нашлась, лямки оттягивали плечи и оставляли горящие алые отметины, к которым невозможно было прикасаться без воя и скрежета зубов. Горло то и дело срывалось кашлем, сипением, мышцы ныли и молили о пощаде, пока я, наконец, не упал на сухую хвою в полной темноте, сгорая от лихорадки. Я сбился со счёта и не мог понять, сколько времени прошло - два дня, три, неделя? Но почему до сих пор ни одного города, почему меня до сих пор не догнала ни одна из сторон конфликта, почему я, чёрт подери, не чувствую близость этого треклятого Туннеля? Что это, в конце концов? Я просто лежал на холодной ночной земле, выдыхая жалкие, сдавленные стоны, вертел головой и ничего не мог разобрать. Крупная дрожь сжирала тело, кипятила кровь. Впиваясь пальцами в лицо, пытаясь ощутить хоть что-то, я молил богов о помиловании. Тогда казалось, что я пережил очередную маленькую смерть себя самого - видел образы двух милых моему сердцу эльфов, видел кровь на своих руках, чувствовал её на собственных губах и жалко всхлипывал от боли, что ломала кости и разрывала мышцы.
Иногда в те мгновения мерещилось, что чувствую чьи-то холодные руки на своих щеках, и эти миражи были самыми прекрасными, самыми лучшими в моей жизни, ведь приносили несказанное облегчение, отгоняли от меня Костлявую. Приоткрывая глаза, я видел разные образы: то обрамленное золотом бледное гордое лицо, на котором двумя льдинками сверкали глаза, то строгое в своей красоте лицо брата (и ведь не различить, какого из!), то чью-то незнакомую улыбку, пропитанную сожалением и насмешкой одновременно. Я звал, я бредил, я хрипел, пока наконец луч взошедшего солнца не упал на моё лицо, и я не очнулся в абсолютном сознании. Голодный, с заледеневшими конечностями и высохшим горлом, я поднялся с земли, понимая, как жалко и смешно выгляжу со стороны, как мерзко, должно быть, будет людям, если я пройду мимо таковых еще когда-нибудь. Запах, что исходил от меня, наверняка бы отпугнул кого угодно - смесь пота, грязи, леса, засохшей крови. Всё это вместе создавало такое амбре, что мне самому становилось тошно. Я уже желал окунуться в ближайшую реку, даже если и слягу после этого с воспалением легких, с очередной лихорадкой. Волосы свисали сосульками, так же пахли потом, грязью. Мне было стыдно думать о том, чтобы просто взять и ввалиться в тихий городок в таком виде, а после начать расплачиваться картой, ведь это наверняка вызовет сотни и сотни вопросов и подозрение.
