Я покинул лесное укрытие, когда уже ничего не соображал. Вышел, как дикарь, пошатываясь и щурясь от пронзительного ветра, который теперь не приносил никакого облегчения, даже, скорее, делал только хуже. Ноги мои дрожали и подкашивались, а над ухом, лишь больше раззадоривая жуткую боль в висках и затылке, бесконечно жужжал Павший. Я не уставал удивляться тому, как у него не иссякают аргументы в пользу его положения. Но я уже не понимал ни единого слова, которые он так старательно впихивал в мою голову. Я просто тупо брёл вдоль совершенно разбитой дороги, не обращая внимания на то, что ноги превратились в кровавое месиво, а веки почти и не выполняют свою функцию. Лишь изредка я позволял себе моргнуть, боясь упасть и расстаться с жизнью. И в голове бился лишь один вопрос: “Зачем?” Зачем я продолжаю идти по намеченному маршруту, пусть и сбиваясь, зачем, как баран, иду по этой дороге, уверенный в том, что на моих плечах лежит какая-то важная миссия и без меня не справятся? Я волочу свой почти что труп, потому что неким больно умным особам понадобился взрослый, разумный носитель королевской крови, потому что так мне сказал незнакомый мужик, назвавшийся моим братом. И хотя нервный колокольчик так и орал в моей голове, что стоит лишь чуть-чуть подождать, прикинувшись мертвым, и меня оставят в покое, я знал ответ на свой вопрос: Павший. Я послушно делю с ним бренную оболочку, этот вещественный сосуд, а сам думаю, что лучше бы мы в обличье ворона вместе вместились и летели, куда нам вздумается. Он не сказал ни слова о себе, никто толком не знал, что он из себя представляет и что такого сделал в прошлом, но у всех вдруг обнаружился скипидар в прямой кишке по этому поводу. И такое безразличие ласкало меня вместе с этими мыслями, что я продолжал топать своей дорогой, надеясь, что когда-нибудь набреду на город. Что плохого? Осесть там с теми средствами, что есть на всех фальшивых кредитках, устроиться работать каким-нибудь задрипанным врачом, лечить таких же задрипанных охающих и ахающих по поводу каждой судороги и поноса людей, забыть о том, что было. И я знал, что. Аэльамтаэр. Элерион. Две бессмысленные смерти двух ангелов, едва успевших коснуться меня, но захвативших, завоевавших, уместивших на моем сердце свои флаги, а затем ушедшие безвозвратно. Джинджер. Виктор. Убийцы. Мои родные братья. И я не знал, кто из них хуже. Мне сказали идти, и я пошел, а теперь не знал, в какой полынье искать остатки собственного разума, души, чтобы, оставляя шрамы, собрать их.
Раздался гром. Нет, никакого знаменательного события. Просто пошел дождь. Побежал по дороге вперед меня, зашелестел, захохотал и ударил по моим плечам. С одной стороны я с благодарностью принял этот душ, а с другой стороны настроение мое перешло в совершенно упадническое. Я брёл, марая ноги в грязи, уже наплевав на раны, в которые она забивалась, наплевав на возможный и наверняка вероятный столбняк. Меня интересовал только собственный живот, прилипший к спине, да отупевшее от усталости тело. Молнии чертили на тёмном небе карту войны, гром разрывал на куски меня изнутри, разогревая заскорузлую боль и эхо. И хотя я понимал, что глотнуть дождевой воды Америки, да и вообще какой бы то ни было страны этого безумного мира, равносильно глотку радиоактивных отходов, я то и дело запрокидывал голову, собирая воду языком, силясь поймать шустрые, тяжелые капли. Было холодно. Беспощадно холодно и мерзко. Крупные, ощутимые мурашки были даже болезненными, вздували кожу и ставили дыбом прозрачные волоски. В те мгновения я желал отдать душу - да хоть две, подавитесь! - за чашку горячего шоколада или кленового сиропа и тёплую, сухую кровать под навесом. Сглотнув ком и едва не разревевшись от такой соблазнительной и далекой картины, я даже шмыгнул носом. Я, наследник какого-никакого, а трона, вынужден шлепать босыми, израненными ногами по грязи в порванной, вонючей одежде, справлять нужду под кустом, голодать и пить дождевую воду - спасибо, что не из грязной колеи на дороге! - и думать о том, как бы хорошо было ну хоть капельку тепла и отдыха! Это было и смешно, и обидно, и я даже фыркнул. А может и всхлипнул. Но колючий комок обиды забродил по телу. А может это была не обида, а голод?
Когда раздался противный и резкий сигнал от приближающейся машины, я готов был зайцем скакать обратно в лес, чтобы рыбкой нырнуть в первую попавшуюся нору и сидеть там до нового года, не показывая носа. Но, конечно, тело мое было слишком слабо для таких подвигов великого Геракла. Я смог лишь повернуть голову и тупо уставиться на остановившийся рядом со мной хаммер горчичного цвета. Мерзкий, надо признаться, цвет. Стекло медленно опустилось, и на меня поглядел светлыми глазами не молодой уже мужчина. Скорее так - ещё не старик, но явно разменявший четвёртый десяток.
- Что? - хрипло гаркнул я с непривычки, сам же и испугавшись собственного голоса. Как говорил один мой знакомый: “Ну них… ниф… Ничего себе!”
