Валенсио сдавленно вскрикнул, вцепившись в мои плечи, наверняка оставив там синяки, и у него на то была вполне весомая причина — в самом деле не став подготавливать его к проникновению, воспользовавшись тем, что он как следует смочил мой член слюной, я без обиняков втолкнулся в его тело до самого упора. Эльф содрогнулся всем телом, стиснул коленями мои бёдра, кусая до крови губы, и мне казалось, что в эти мгновения он источал ни с чем несравнимый аромат страха, возбуждения, крови и чего-то более нежного и неприкосновенного. Все мои чувства обострились, особенно — нюх, и я желал вдыхать пьяный аромат тела мужчины, жадно потакал своему извращённому желанию, хотя на периферии сознания горела тусклым огоньком мысль, что то, что я творю — подло и мерзко, что я истинный сын собственного отца, отличный продолжатель его дела, раз пользуюсь расположением к себе для удовлетворения желания. Но мне хотелось, чтобы Валенсио оставался в этой жизни. Пусть жестокой и несправедливой, но настоящей, и пусть в его памяти навсегда останется король, согласившийся на ночь любви, несмотря ни на что. Король, воспользовавшийся и оставивший его, как ненужную вещь. В те мгновения, когда Валенсио жался ко мне, обвивая руками шею и нетерпеливо толкаясь бёдрами навстречу моим движениям, оставалось только понять одну до одури простую вещь — у всего есть предел. У эмоций, у чувств, у желания, у живых существ. И это вовсе не жизнь, это их обаяние, это то, что притягивает к ним. Именно этот эльф, потянувшийся ко мне с риском изломать свою доверчивую душу, не мог более пленить меня, но его близость, его сладкие стоны и мольбы под стрекот дождя тогда сияли для меня ярким маяком, которого мне так не хватало в мраке страха и томительного, пустого ожидания.
Иногда нам кажется, что то, что у нас есть сейчас — навсегда. Возможно, всё дело в ощущении того, что наш «срок годности» закончится до того, как что-то успеет измениться. Моя любовь к Виктору и Аэлирну казалась мне всеобъемлющей, бесконечной, я считал, что смогу любить их вечно, даже если наши пути разойдутся, и в одиночестве, в те тяжёлые часы, что поджидали меня впереди, это согревало, давало надежду и позволяло открыться второму дыханию. А сейчас дышать мне помогал черноволосый мудрец, обманутый чувствами и надеждами, возможно по собственному желанию, и я был ему безумно благодарен. И безостановочно шептал ему проклятое «спасибо» возле остроконечного ушка, которое не переставал то и дело целовать, вытягивая из разгорячённой груди всё новые и новые стоны. Не могу сказать точно, испытывал ли я тогда плотское удовольствие от того, что брал Валенсио вновь и вновь, пользуясь его совершенно распалённо-восхищённым состоянием, или всё же это был экстаз души, нашедшей то, что ей требовалось здесь и сейчас. Кажется, на высохших щеках даже мелькнули пару раз слёзы безумного удовольствия, которое никак нельзя было контролировать. Особенно тогда, когда вдруг эльф брал всё под контроль и начинал двигаться самостоятельно, невольно позволяя изучить все свои повадки до мелочей. Ему нравилось, когда член почти полностью покидал его разгорячённую задницу, когда головка распирала анус, а затем вновь погружалась в него, проходясь по простате. Это он делал мучительно медленно, прижимая меня к постели, осторожно приподнимая бёдра и почти неуверенно опуская их, позволяя и мне прочувствовать всю пикантность положения. Я не был против. Как не был против его почти что восхищённых вздохов, его призывных восклицаний, в которых я с трудом распознавал своё новое имя. Эмиэр. Он как-то сказал, что это означает «Хрусталь». Но это всё равно не роднило меня с новым прозвищем, с тем именем, под которым я вошёл в историю Светлых, был записан в их летописях. И очень жалел, что в этих записях никогда не увековечатся эти сладостные мгновения мимолётной, но дарящей удовольствие любви.
