Конечно, он продолжил тихо ругаться себе под нос, но всё же помог мне избавиться от слизи. Процедура была странная и не то что бы приятная: Павший принялся нашёптывать заклятье себе в ладони, сложенные чашей, а затем ударил ими мне по макушке, затем разводя в стороны, как будто бы яйцо разбил. Не знаю насчёт яйца, но в черепушке у меня зазвенело, зато по голове стала растекаться прохлада, опускаясь ниже и обволакивая собою. Вскоре уже стало холодно, а когда волна холода добралась до руки, захотелось закричать, но я лишь стиснул зубы, зажмурился и перестал дышать, надеясь лишь на то, что этот момент удастся переждать без того, чтобы попытаться вырвать себе трахею. Боль не проходила, усиливалась, обжигала, мне казалось, что она просверливает себе путь через мои глаза и веки дальше, в череп и мозг, собираясь обосноваться внутри и взорваться фонтаном ледяных искр. И всё же тихое сипение вырвалось из горла, а затем все ощущения исчезли, точно плотно надутый шарик проткнули, и он всё же лопнул. Без грохота. Будто исчез и всё. Аэлирн тихо сел рядом со мной и жестом подозвал двоих лекарей, что переминались с ноги на ногу неподалёку, подозревая, что их так или иначе подзовут.
Под их совместными чарами рука начала принимать более-менее живой вид, кости обрастали мясом, мышцами, затем начала особо неохотно появляться кожа. А уж какую гамму ощущений мне удалось испытать за это маленькую вечность! Всё то, что называлось моим телом, истощалось, я понимал суть лечения — лекари брали оттуда, где был излишек и переносили в повреждённую часть, тот, что постарше, отдавал и от себя, это я чувствовал. Как будто бы ты пьёшь воду, а вдруг среди кристальной чистоты чувствуешь горький, острый вкус непонятно чего. Но в отличие от воды это я выплюнуть не мог. Боль была просто адской. Как объяснил молодой лекарь, никак чтобы отвлечь меня и себя самого от неприятного процесса, срастить кость — проще простого, и даже вырастить новую — не страшно, потому как ткань кости боль не чувствует. Другое дело надкостница! Конечно, я это знал и сам благодаря тем бесчисленным справочникам, учебникам, энциклопедиям и статьям, которые я читал дома. Кажется, множество лет назад. В другой жизни. Когда ещё существовал жизнерадостный, вспыльчивый и крайне эмоциональный мальчишка Льюис. Но если юноше так было проще, то пусть. Я же впивался пальцами здоровой руки в землю под ладонью, рычал и кусал губы, жмурясь так крепко, что под веками вспыхивали красно-синие пятна, закручиваясь в бешеном танце.
Лекари отпустили меня, поток магии плавно рассеялся, а во мне её теперь было столько, что хоть начинай направо и налево создавать бабочек и единорогов, но мне то было ни к чему. Всё равно чувствовал себя истощённым. Как если бы проснулся ночью после дня голодовки, резко, не понимая, что происходит, и влил литр воды в ошалевший желудок. Вроде бы что-то есть и даже в больших количествах, но этого недостаточно, чтобы заглушить боль или насытиться.
Аэлирн и я остались вдвоём. Взгляд мой, перед которым ещё вертелись пятна, скользнул по ладони. Шрам останется. О да, сильные маги, используя слишком много магии за раз получают такие магические шрамы. Уникальные, как следы на пальцах, с их помощью можно отличить любого мага под какой бы то ни было мощной маскировкой. Но только если знать, куда смотреть. Если уметь чувствовать магические потоки. За последние пару месяцев я узнал столь много, что мог лишь тихо и печально удивляться — как это ещё можно вспоминать! Как можно пользоваться этим знанием. Вопросы, конечно, были риторические, я знал про долговременную и кратковременную память, про сам процесс её заложения. Но иногда можно потешить себя простыми, несуразными вопросами, на которые всё равно есть ответы. В нашей памяти.
Шрам был по-своему красивый, хотя его уродливое красно-белое переплетение с примесью фиолетового и мертвенно-синего резало глаз. Но лишь потому, что он очень свежий. Пройдёт время, он станет белый с мелкой россыпью красных, тонких сосудов. Две изогнутых линии огибали основание большого пальца, со стороны ладони, опускаясь в ложбинку к указательному пальцу. От неё по выделяющейся складочке «линии жизни» отходило ещё две вьющихся линии, будто ленты акробаток, они ветвились на более мелкие чёрточки, которые переплетались и растворялись, сплетаясь в подобие неправильной, давно провисшей паутины. Сощуриться, приглядеться, задержать дыхание и сосредоточить чутьё, и можно увидеть, услышать, прочувствовать, как по этим сосудам со всей силы бьёт энергия, стремится особенно сильно, ярко запечатлеть своё творение, не дать ему срастись. Мой шрам. Мой след. Вдобавок к тому, что у меня на спине, в коллекцию к тем, которые оставил Джинджер на моих ногах.
- Льюис,..
