"Перестаньте, переставьте, дѣти мои! -- сказалъ протопопъ со слезами на глазахъ. -- Теперь не мѣсто и не время говорить объ этомъ. Мой совѣтъ: молиться больше Богу, такъ все устроится по вашему желанію."
Марія кинулась на шею късвоему дѣду, и обнимая его, твердила: "Любезный дѣдушка! милый дѣдушка!" Мичманъ, отъ избытка сердечной радости, не говорилъ ни слова, и только тоже порывался въ объятія старика. Вообще вся группа представляла эмблему счастія самаго чистаго, самаго свѣтлаго.
"Боже Всемогущій! -- думалъ Зуда, смотря на сію картину -- сколь мало нужно человѣку, чтобы быть истинно счастливымъ, и какъ много желаетъ онъ, чтобы достигнуть этого!"
Совершенно противныя мысли занимали дьячка. Онъ почти обезумѣлъ отъ всего случившагося предъ нимъ. Сперва, вытаращивъ глаза и разинувъ ротъ, онъ сидѣлъ въ смѣшномъ изумленіи, а потомъ, вскочивъ на ноги и вылѣзя проворно изъ юрты, произнесъ съ значительною миною: "Справедливо сказалъ ты, мудрѣйшій изъ людей, велемудрый Спиноза, что вселенная управляется случаемъ! Такъ и есть! Чѣмъ, напримѣръ, эта гадина лучше меня: умнѣе ли, ученѣе ли, ловчѣе ли, а вотъ подите: счастье, да и только!"
Безумствующій Камчадалъ, еще нѣсколько минутъ пролежалъ въ безпамятствѣ. -- "Возмите его! -- сказалъ протопопъ -- и отнесите поскорѣе на нары: вишь, онъ совсѣмъ безъ чувствъ." Но едва протопопъ сіе выговорилъ, какъ Камчадалъ, вскочивъ опять на ноги, завопилъ ужаснымъ голосомъ: "Брать! помни клятву, и поминай меня: вонъ стоитъ мухоморъ, и велитъ мнѣ себя зарѣзать." Съ симъ словомъ онъ занесъ на себя ножъ. Всѣ бросились, чтобы удержать его, но онъ успѣлъ уже перерѣзать себѣ горло, и, обливаясь кровью, покатился по юртѣ. Протопопъ, Зуда, мичманъ и особенно Марія, были поражены симъ происшествіемъ; но Камчадалы, вообще мало дорожащіе жизнію и склонные къ самоубійству, смотрѣли на эту сцену весьма равнодушно, а жена самоубійцы и двѣ ея прислужницы, не показавъ мы малѣйшаго испуга, тотчасъ приняли извѣстныя имъ средства для его спасенія. Они обмылирану, опутали больнаго ремнями, и потомъ прислужницы стали подлѣ него съ андронами, дабы отгонять ими смерть, а жена, между-тѣмъ, помѣстившись позади его, шептала надъ нимъ разные наговоры, также для отогнанія смерти; однакожъ ни палки, ни наговоры не испугали старой хрычевки, и, откуда ни взявшись, она утащила, по обыкновенію, свою жертву въ извѣстное одной ей мѣсто. Кончина сего несчастнаго также произвела больше впечатлѣнія на нашихъ путешественниковъ, нежели на его родовичей и родственниковъ, которые, увидѣвъ, что онъ уже умеръ, преравнодушно навязали веревку ему на шею, вытащили его изъ юрты, и бросили около нея, какъ вещь уже отжившую свой вѣкъ и ни на что болѣе непригодную.
-- Вотъ самое Діогеновское погребеніе! -- сказалъ Зуда, обращаясь къ протопопу. -- Кажется, хуже нельзя пожелать и величайшему тирану, какого могъ бы только вообразить хотя бы самъ Махіавель.
"Ахъ, Абрамъ Васильевичъ! -- говорилъ протопопъ -- какъ ты можешь шутить надъ этимъ? А у меня-такъ сердце обливается кровью, когда смотрю на это несчастное заблужденіе."
-- Вотъ! заблужденіе! Напротивъ, ничего не можетъ быть лучшаго. Такъ ли, братъ, Тарея?
"И конечно такъ, бачка! -- подхватилъ тоіонъ. -- Кого съѣдятъ собаки, тотъ самъ будетъ на томъ свѣтѣ ѣздить на добрыхъ собакахъ."
-- Полно, братецъ! -- возразилъ протопопъ -- какъ тебѣ не стыдно вѣрить этакому вздору? Пора вамъ отстать отъ него! Ты самъ видишь, до чего вы доходите! и сколько я разъ твердилъ объ этомъ: быть худу! Незнаніе истинной вѣры ведетъ васъ отъ порока къ пороку, отъ зла ко злу. Помяните мое слово: настанетъ то время, когда гибель постигнетъ весь родъ вашъ за невѣріе ваше; опустѣютъ ваши острожки, и травою заростутъ юрты....
"За что же, бачка, стращаешь насъ?"
-- Нѣтъ, я не стращаю васъ, но говорю истину: это должно непремѣнно послѣдовать въ наказаніе за ваше невоздержаніе, за непомѣрное пьянство и сладострастіе. Но еще вы имѣете время отвратить это зло. Признайте исповѣдуемаго мною Бога, и вы избѣгните гибели....
"И рады бы, бачка, да боимся; вишь у васъ послѣ смерти будутъ людей мучить, а у насъ нѣтъ!"
-- Но кто же увѣрилъ васъ въ этомъ?
"Какъ кто? Самъ Гаечь, сынъ Кутхи, все это говорилъ еще отцамъ нашимъ! Вишь, когда онъ умеръ, то и захотѣлъ, чтобы все, что видѣлъ на тамошнемъ свѣтѣ, разсказать своимъ родовичамъ: вотъ пришелъ съ того свѣта, да и разсказалъ все."
-- Что же все? -- спросилъ Зуда.
"Всего припомнить нельзя, а вотъ, примѣрно сказать, о свѣтѣ: что ему конца нѣтъ; о душахъ: что они когда-нибудь оживутъ вмѣстѣ съ тѣломъ, и также станутъ работать, только съ той разницей, что тогда будетъ уже во всемъ изобиліе: и въ звѣряхъ и въ рыбѣ, и въ толкушѣ {Самое любимое Камчадальское кушанье: смѣсь ягодъ съ икрою.}, и въ соли, слышь, во всемъ, во всемъ."
-- Стало быть, и звѣри, и рыба тоже такъ будутъ?
"Вѣстимо! Слышь до послѣдней мухи все оживетъ."
-- Ахъ, Господи! -- говорилъ протопопъ, вздыхая -- какъ трудно человѣка, единожды заблудшаго, обратить опять на путь истины!
