Въ семъ сладкомъ состояніи духа мичманъ и Марія отворили дверь въ хижину. Тутъ жила бѣдность со всѣми своими ужасами: голодомъ, холодомъ и нечистотою. Двое ребятишекъ укрывались отъ стужи на печи, бывъ почти нагіе. Въ углу, подлѣ стола, у окошка, заткнутаго льдиною, стояла женщина, высокаго роста, сухощавая, съ большими черными глазами, съ смуглымъ, мрачнымъ лицемъ, и вообще съ цыганскою физіономіею. Она держала въ рукахъ струганину {Струганина -- мерзлая рыба, которую стругаютъ можемъ и ѣдятъ сырую.}, и съ великою бранью бросала куски голоднымъ ребятамъ, хватавшимъ ихъ съ жадностію собакъ. "Чтобъ вамъ околѣть, негодные! -- говорила она стиснувши зубы.-- И то все сожрали, а еще просите! Гдѣ жъ мнѣ взять? Отецъ-то вашъ поѣхалъ, да мнѣ ничего не оставилъ, а теперь сталъ чорту баранъ! Добывай сама, какъ умѣешь! Перестаньте, окаянные; не то пырну ножемъ, такъ уйметесь, дьяволы!"
-- Не стыдно ли такъ бранить своихъ дѣтей, тетка? -- сказалъ мичманъ, вошедшій во время ея монолога въ хижину.
Цыганка обернулась къ дверямъ, и съ примѣтнымъ изумленіемъ сверкнула глазами на мичмана, который также показалъ видъ величайшаго удивленія и даже испуга.
-- Что я вяжу? -- вскричалъ онъ. -- Это ты, Марина?
"Какая, батюшка, я Марина? -- отвѣчала Цыганка, мгновенно принявъ на себя видъ самаго искренняго смиренія и стараясь говорить самымъ простодушнымъ языкомъ. -- Извольте спросить барышню: она знаетъ меня. Я мѣщанка Караулова, Аграфена."
-- Да, это правда -- сказала Марія.
"Чего же испугалась ты?" -- спросилъ мичманъ.
-- Да вишь вы, ваше благородіе, изволили вдругъ зайдти, а мое-то дѣло сиротское: недавно лишилась мужа; дѣти малъ-мала меньше.
"Я зналъ твоего мужа. Онъ мнѣ спасъ жизнь, и я пришелъ оказать тебѣ помощь. Вотъ возьми это на первый разъ, а потомъ, когда выйдутъ эти деньги, опять проходи ко мнѣ."
-- Благодарствую батюшка, ваше благородіе! -- воскликнула женщина, упавъ въ ноги мичману, и рыдая съ великимъ искусствомъ. -- Благодарствую, мой кормилецъ! Господь, Царь Небесный наградитъ тебя, что ты меня, горькую сироту, не забылъ! И тебя не забудетъ Господь ни въ семъ вѣкѣ, ни въ будущемъ!
"Ахъ, полно плакать, Караулиха!" -- сказала Марія, у которой также показались на глазахъ слезы.
-- Какъ же не плакать и не рыдать мнѣ, ангелочекъ ты мой, когда нашлось этакіе добрые люди, какихъ здѣсь и слыхомъ не слыхано! Вотъ я здѣсь десятой годочекъ выживаю, извѣстно вамъ, а кто призиралъ меня, горемышную, кромѣ вашего дѣдушки? -- Дай Господи ему доброе здоровье! -- А то нѣтъ, и кусочка, не жди ни откуда, а вѣдь, бывало, мой-то заѣдетъ въ море, такъ по цѣлому году и глазъ не увидишь!
"Гдѣ же онъ женился на тебѣ?" -- спросилъ мичманъ, желая узнать ея происхожденіе.
-- Въ Иркутскѣ, мой родимый, въ Иркутскѣ. Вишь, батюшка мой былъ тамошній козакъ Почекунинъ. Мой-то жилъ тогда еще исправно; присватался; батюшка позарился, да и отдалъ меня за него, а онъ и спейся! Пилъ, пилъ, да подъ конецъ и нанялся въ компанію. Что дѣлать? Принуждена была ѣхать сюда вѣкъ коротать!
"А желала ли бы ты воротиться въ Иркутскъ?"
-- Ни што, мой кормилецъ, какъ бы не желать!
"Ну такъ я постараюсь объ этомъ...."
-- Ахъ ты, родимый мой! -- вскричала Цыганка, опять кинувшись въ ноги. -- Дай тебѣ, Господи! Награди тебя Господи!
"Ну хорошо, хорошо! Прощай."
По выходѣ изъ хижины мичмана и Маріи, Цыганка опять приняла на себя мрачный видъ; сѣла подлѣ стола, и подперши рукою голову, погрузилась въ глубокую думу, прерывая изрѣдка молчаніе отрывистыми восклицаніями: "Такъ, это онъ! Вотъ судьба!.... Для него мой пьяница отдалъ жизнь, для этого бестіи, котораго отецъ, который самъ было причиною моей ссылки!.... Такъ нѣтъ же, злая судьба! Я пойду наперекоръ тебѣ; не дамъ смѣяться тебѣ надо мною!... Ядъ и ножъ! вы еще остались у меня! вы еще при мнѣ, мои вѣрные товарищи съ того ненавистнаго дня, какъ люди заставили меня таскаться по свѣту!..." Цыганка, разгорячаясь болѣе и болѣе, пришла, на конецъ, въ совершенное бѣшенство. "Меня обезчестили -- вопіяла она съ величайшею яростію -- меня обманули, наругались надо мною, меня гнали изъ мѣста въ мѣсто, терзали, мучили, кровь мою пили. И ты, злодѣй, и твой проклятый выродокъ были всѣму причиною!... Теперь ваша очередь наступила; теперь пришло время мнѣ потѣшиться надъ вами; теперь вы попали въ мои руки: гибните же, окаянные?"
Дѣти цыганки, приведенныя въ испугъ ея бѣшенствомъ, вскочивъ съ печи, полѣзли къ ней. "Матушка, матушка! что ты сердишься? На кого ты сердишься!"
-- А, дьяволы! вы хотите меня умилостивить? Нѣтъ вамъ пощады!"
