"Но замѣтьте, отецъ Петръ -- сказалъ Зуда -- что важнѣйшія истины человѣчества не чужды и для самыхъ грубыхъ народовъ. Очистите отъ камчадальской религіи всѣ вздорныя и пустыя мнѣнія, и что-же останется? Бытіе Бога, безсмертіе души, будущая жизнь!"
-- Такъ, это правда! Но что въ этомъ пользы, когда все это заглушено разными нелѣпостями? Безъ вѣры Христовой всѣ эти истины такъ же мало свѣтятъ, какъ звѣзды въ ненастную ночь.
"Эхъ бачка! -- подхватилъ тоіонъ -- наши дѣды и прадѣды прожили безъ вашей вѣры, такъ и мы прожить можемъ!
-- Такъ, проживете; но ваша жизнь главная не здѣсь, а по смерти.
"Такъ что же? Вѣдь я те сказалъ, что и мы оживемъ по смерти."
-- А послушай-ка, господинъ Тарея! -- спросилъ вдругъ Зуда: -- когда вы всѣ оживете по смерти, то будете ли отвѣчать за прежніе грѣхи? Напримѣръ, если кто не сдержитъ клятвы...
"По-нашему: всякой за свои грѣхи здѣсь оттерпится -- клятвы ли не сдержитъ, или что другое сдѣлаетъ."
-- А ты думаешь ли сдержать ту клятву, которую далъ брату? -- спросилъ протопопъ, съ намѣреніемъ надоумленный Зудою.
"Какую клятву, бачка? -- отвѣчалъ тоіонъ, не смутясь ни мало. -- Онъ все пустяки вралъ: вишь мухоморъ-то въ немъ шибко расходился."
-- Дай Богъ, чтобъ такъ и было! -- сказалъ протопопъ. -- Но если вы затѣяли что недоброе, то сами будете послѣ раскаяваться. Знаешь, Русской народъ силенъ.
"Знаю, знаю, бачка! но вѣдь и ты меня знаешь не первой годъ; стану ли я затѣвать что не по своимъ силамъ? Развѣ я съ ума сойду! Одно только, что мы всѣмъ острожкомъ положили: не давать ничего сверхъ царскаго ясака."
-- Ну, это дѣло другое: за это васъ ни кто повинить не можетъ; а если вы затѣяли что то я скажу тебѣ напередъ: пріемшій ножъ ножемъ погибнетъ, т. е. кто возьмется за ножъ, тотъ и погибнетъ отъ ножа.
"Я, бачка, сказалъ правду."
-- Ну я вѣрю тебѣ; повѣрь же и ты словамъ моимъ, что если хотите быть счастливыми въ семъ вѣкѣ и будущемъ, то одно средства: сдѣлаться Христіаниномъ.
Протопопъ объяснилъ при семъ всю святость Христіанской вѣры, и всѣ безконечные блага, отъ нея проистекающія; но всѣ его слова падали на самую каменистую почву, и тоіонъ весьма равнодушно отвѣчалъ:
"Хорошо, хорошо, бачка, дай подумать, авось!"
-- Это я отъ тебя слышу не въ первой разъ, но дѣлать нечего! Буди во всемъ воля Господня! Знать: не убо пришелъ часъ твой!
"А кажется, уже давно пришелъ часъ -- подхватилъ Зуда -- чтобы всѣмъ намъ ложиться спать?"
-- Ахъ, Абрамъ Васильевичъ! Ты до старости все ребенокъ!.,:.. Но въ самомъ дѣлѣ пора ложиться. Эй, Лемшинга! Камакъ! завтра чѣмъ свѣтъ приготовляйте собакъ: нашъ больной, слава Богу! поправился, такъ время ужъ и отправляться въ дорогу.
Всѣ, наконецъ, заснули. Въ юртѣ стало тихо, какъ въ могилѣ. Не спалось лишь одной Маріи; избытокъ радостныхъ ощущеній не давалъ ей сомкнуть глазъ.
Душа ея была полна того чистаго, небеснаго восторга, который доступенъ только въ первыхъ минутахъ любви для непорочнаго сердца, и который есть, можетъ быть, хотя слабый и неясный, но вѣрный очеркъ блаженства, обѣщаемаго вамъ вѣчностію. Носясь воображеніемъ въ прекрасной, прелестной дали будущаго, Марія перелетала съ мечты на мечту, и одна другой казалась ей сладостнѣе и милѣе. Напрасно, наконецъ, хотѣла она забыться сномъ: голова ея пылала и сердце билось, какъ въ сильной горячкѣ. По тщетномъ и долгомъ усиліи, онавстала и вышла потихоньку изъ юрты. Ночь была ясная. Огромный, усталый шаръ луны величественно спускался въ бездны моря, и ряды дремлющихъ волнъ, какъ бы не желая разстаться съ его ласковымъ свѣтомъ, тихо катились на западъ, волна за волною, и, наконецъ, исчезли въ озаренномъ имъ пространствѣ. Хоры звѣздъ столь же тихо и мирно текли по небу. Маріи казалось, что все дышало спокойствіемъ, моромъ и любовію; все такъ ласково привѣтствовало ее: и луна, и звѣзды, и волны; все такъ ясно и внятно, казалось, говорило ей: "Счастливая Марія! онъ твой! Онъ тебя любитъ!" Подобныхъ минутъ, когда восторженному юному сердцу кажется весь міръ такъ прекрасенъ, такъ исполненъ блаженства, описать невозможно: ихъ можно только привести на память тому, кто нѣкогда ими наслаждался. Прислонившись къ камню на берегу моря, Марія долго оставалась въ семъ положеніи; мысли ея разбѣгались за волнами, и она, наконецъ, ничего не думала: оставалось одно неясное, но сладостное ощущеніе любви, которое наполняло ея сердце.
-- О чемъ вы такъ задумались? -- спросилъ Марію тихо подошедшій къ ней мичманъ, который не могъ также заснуть, волнуемый происшествіями дня.
"Ахъ, это вы! -- вскрикнула Марія, какъ бы вдругъ проснувшись отъ сна. -- Я думала о многомъ, о многомъ, думала о себѣ, о васъ...."
-- И обо мнѣ? Что же вы думали обо мнѣ?
"Я думала, какъ буду я счастлива...."
-- Со мною? О Марія! Такъ, ты будешь счастлива! Ты будешь счастлива, милая Марія!
