Такимъ образомъ, вывѣдавъ у пьянаго дьячка свѣдѣніе объ опасности, угрожавшей Зудѣ, Ивашкинъ рѣшился, во что бы то ни стало, передать ему о семъ извѣстіе, совѣтуя предупредить бѣду удаленіемъ на острова или въ другое какое нибудь укромное мѣсто, доколѣ лучшая звѣзда не взойдетъ надъ Камчаткою: "ибо -- прибавилъ онъ -- хотя я и напередъ знаю, что по твоимъ правиламъ бѣгство отъ суда есть величайшій грѣхъ и преступленіе, но вспомни: во-первыхъ: что съ нами, лишенными уже гражданскихъ правъ, могутъ и за малѣйшую вину поступить самымъ жестокимъ образомъ; а во-вторыхъ: что судьи твои будутъ люди, не знающіе ни совѣсти, ни Бога, и на правосудіе которыхъ столь же мало можно надѣяться, какъ на вешній ледъ. Если начальникъ дотронулся бы до тебя и однимъ пальцемъ, только, то и тогда ты непремѣнно провалился бы въ пропасть; а теперь онъ обѣими руками старается спехнуть туда, хоть и не прямо тебя, но такихъ людей, съ которыми необходимо приведется и тебѣ погибнуть за компанію. Пожалѣй, мой старый другъ, если не себя, такъ меня. Конечно, жить въ подлунномъ мірѣ намъ осталось уже недолго; но все осиротѣть какъ-то не хочется, а послѣ тебя я совсѣмъ осиротѣю! Притомъ, другъ мой, подумай, что, скрывшись отъ злодѣевъ, ты ни мало не нарушишь обязанностей вѣрноподданнаго: ибо тебя осудитъ не Государыня, которая безъ вины и трости сокрушенной не преломитъ, но нарушители ея законовъ, обманщики и притѣснители, которыхъ мечъ ея, рано или поздно, но постигнетъ непремѣнно, и, кажется, это время уже недалеко. Есть слухи, что нынѣшній иркутскій губернаторъ, Кличка -- человѣкъ умный, правосудный и весьма заботливый о благѣ губерніи. Онъ навѣрно не допустить и нашу бѣдную Камчатку терпѣть долго зло, а постарается залечить поскорѣе ея раны. И такъ послушайся меня: укройся до времени отъ бури, а тамъ Богъ, Государыня и начальство защитятъ тебя! Не упрямься и не увеличивай моего горя. Прощай!"
Но съ кѣмъ же переслать мнѣ это письмо? -- спросилъ самъ себя Ивашкинъ, окончивъ его. -- Если оно попадется въ руки начальника: то меня живаго съѣдятъ!... Ахъ, постой!... Развѣ мнѣ угостить хорошенько Акету и, вмѣсто подарка, взять съ него слово отвезти это письмо!... Точно такъ!... Это дѣло я вздумалъ!... Ему хоть приведется сдѣлать верстъ со сто лишимъ, но не надо только жалѣть дару и постараться такъ угостить его, чтобы онъ нехотя далъ слово.... Ахъ, кабы мнѣ удалось это сдѣлать!... Боже мой! помоги мнѣ тѣмъ или другимъ способомъ, но только бы спасти моего бѣднаго Зуду!...
Разсуждая такимъ образомъ, Ивашкинъ приблизился къ юртѣ, гдѣ квартировалъ Акета. Акета былъ тоіонъ острожка, находившагося на рѣкѣ Камбалиной, и вовсе истребившагося во время заразы. Изъ словъ Ивашкина, мы видѣли, что Акетѣ, для заѣзду въ Кууюхчевъ надлежало свернуть съ прямаго пути на большое разстояніе, и потому-то требовалось особенное стараніе, чтобы убѣдить его: дать на сіе свое слово; а слово дикаго Камчадала, въ бесѣдѣ съ пріятелемъ вымолвленное, значитъ и донынѣ гораздо болѣе, нежели всѣ контракты, заключаемые между нашею просвѣщенною братіею, по всѣмъ обрядамъ законнаго порядка.
Ивашкинъ, пригласовъ къ себѣ Акету, истопилъ баню жарчайшимъ образомъ и, по камчадальскому обычаю, засадилъ дорогаго гостя на самый полокъ. Тамъ были приготовлены для него: страшная чаша щербы {Похлебка изъ соленой рыбы.}, ужаснѣйшая порція кислой, вонючей рыбы (самаго любимѣйшаго камчадальскаго кушанья) и цѣлая кадка толкуши. Сперва жаръ въ банѣ былъ еще не очень великъ, и Акета примѣтно этимъ обидѣлся: ибо сильный, нестерпимый жаръ для Камчадала есть первое угощеніе. "Другъ! -- сказалъ онъ Ивашкину -- ты поскупился, знать, на дрова: ужъ лучше бы не звалъ, коли жаль!"
-- Не торопись, любезный! Покушай на здоровье, а мы вотъ по немногу будемъ поддавывать.... Ну каково теперь?
"Теперь нешто!"
-- А вотъ мы еще поддадимъ разиковъ пять, такъ, авось, и поразогрѣешься!
Послѣ сего хозяинъ началъ сдавать на каменку и угощать гостя самымъ прилежнымъ образомъ; а гость, по правиламъ камчадальской учтивости, всѣми силами старался показать видъ, что жаръ еще не слишкомъ великъ и приготовленнаго кушанья еще не совсѣмъ достаточно. Верхъ камчадальскаго угощенія есть доведеніе, наконецъ, несытаго и недовольнаго гостя до признанія, что онъ не въ силахъ болѣе ни ѣсть, ни сносить жара: тогда угощеніе превращается уже въ пытку, и хозяинъ, не смотря на моленіе гостя, продолжаетъ его угощать дотолѣ, пока не выпроситъ у него всѣхъ тѣхъ вещей, какія только онъ желаетъ у него оттягать. Къ этому-то и стремился Ивашкинъ, доводя жаръ бани до высочайшей степени температуры, такъ что и самъ не былъ уже въ состояніи сносить его, и продолжалъ сдавать, выйдя въ передбанникъ. Гость, наконецъ взмолился: "Другъ! спасибо, довольно! Не могу больше! Сытъ по горло, а жаръ ужъ глаза сжетъ!"
-- Э! пошо, любезный! что это за жарь! Такъ ли еще угощаютъ Русскіе! Вотъ еще корытцо кислой рыбки скушай, а мы между тѣмъ еще поддадимъ разика два, три.
