"Кто? Зуда? этотъ мошенникъ, Зуда? нѣтъ; Завтра! не будь я дьячекъ Климъ Степановъ Шайдуровъ, если я не женюсь на этой дѣвчонкѣ! Она моя, моя! Это вѣрно такъ-же, какъ и то, что я пьянъ сегодня!"
-- Кто же и сумнѣвался въ этомъ, Климъ Степанычъ? Если ужъ за тебя не отдать, такъ за кого же?
"Да ужъ отдавай онъ, не отдавай, а я сдѣлаю по-своему: я женюсь на его внучкѣ! Коли пошло на перекоръ, такъ я же упрямъ! Я то сдѣлаю, что они всѣ на колѣняхъ будутъ просить меня: женись, батюшка Климъ Степановичъ, да еще, можетъ быть, я-то тогда заупрямлюсь!"
-- Съ вашимъ умомъ, Климъ Степанычъ, все можно сдѣлать. Госорятъ же, что вода-де камень долбитъ, а чтобъ умный человѣкъ не могъ достигнуть чего желаетъ -- вѣрить не хочу этому!
"Да ужъ что придумано мной, такъ пусть другой выдумаетъ!...."
-- Да кто же можетъ это выдумать? нѣтъ, Климъ Степанычъ, скажу вамъ безъ обиняковъ: много видалъ я людей на свѣтѣ, а умнѣе, братъ, тебя не видывалъ.
"То-то же! а этотъ старый плутъ, Зуда, осмѣлился смѣяться, когда я сказалъ ему объ этомъ! да ужъ я отсолю имъ всѣмъ! я имъ покажу, каково задѣвать не по силамъ! я ихъ всѣхъ упеку подъ судъ...."
-- Да если правду сказать, такъ давно бы пора это сдѣлать, особенно съ мошенникомъ Зудою: онъ давно, говорятъ, поноситъ васъ, гдѣ только можно.
"Разбойникъ! Я дамъ ему! Я ему дамъ! Вотъ бумажка! Стоитъ только пустить въ ходъ -- и дѣло съ концемъ! Тутъ все написано: какъ они бунтовали народъ; какъ учили не слушаться начальника; какъ.... ну, слышь, все, да и полно!.... Все, все!"
-- Да ужъ если вы сами, Климъ Степанычъ потрудились надъ нею, такъ, вѣрно, есть что почитать!
"И, конечно, самъ! Гдѣ жъ этому дураку фельдшеру?... Вѣдь онъ дуракъ, хоть начальникъ его и любитъ!... Вчера еще вздумалъ учить меня: ты де напиши такъ-то и такъ-то.... Нѣтъ, братъ, не тебѣ меня учить! Цицеронъ, Демосѳенъ -- вотъ мои учители!.... Я взялъ перо, да и давай катать:"
"Его высокоблагородію начальнику Камчатки Антону Григорьевичу Броникову Дьячка Клима Степанова Шайдурова покорнѣйнее донесеніе...."
Дьячекъ, дѣлая самыя глупыя и хвастливыя замѣчанія, останавливался почти на каждомъ словѣ, однако жъ дочиталъ отъ начала до конца свое донесеніе, въ которомъ онъ, якобы по долгу присяги и совѣсти, взводилъ на протопопа, мичмана и Зуду тѣ-же самыя небылицы, какія были выдуманы бездѣльникомъ фельдшеромъ, и, въ заключеніе, спросилъ: каково?
-- Прекрасно, Климъ Степанычъ, прекрасно! Лучше никто въ свѣтѣ не напишетъ! А что-же вы медлите, не подадите этой бумажки? Пустить ее, да и все!
"Да вишь, я имѣю великодушное сердце; думалъ: авось опомнятся, да нѣтъ! Видно, судьба! Пусть же купаются! Завтра же пущу въ ходъ.... завтра, завтра! Полно вамъ смѣяться надо мною, полно!..."
Долго еще болталъ дьячекъ, и наконецъ, закрывъ глаза, крѣпко заснулъ и захрапѣлъ, а незнакомецъ, пересмотрѣвъ разбросанныя на столѣ бумаги, нашелъ въ числѣ ихъ донесеніе дьячка, написанное вчернѣ, и выходя отъ него говорилъ: "Вотъ какіе умыслы! Такъ справедлива пословица, что молва въ народѣ ходитъ не по пустому, и въ каждой лжи есть нѣсколько правды. Вчера я думалъ, что Акета болтаетъ пустяки, и пошелъ только къ этому глупцу для опыта, а теперь вижу и въ самомъ дѣлѣ, что это правда. Надобно какъ-нибудь дать знать Зудѣ объ этихъ козняхъ! Ахъ, бѣдный ты товарищъ моей ссылки! видно, люди еще не сыты нашею бѣдою; видно, ничто не утолитъ злобы ихъ: ни похищеніе всѣхъ надеждъ нашей молодости, ни ваша горькая старость!"
Выведенный нами на сцену въ предъидущей главѣ незнакомецъ былъ несчастный Ивашкинъ, такъ же, какъ и протопопъ Верещагинъ, обратившій на себя вниманіе Англичанъ и Французовъ своею судьбою и благородствомъ души. Воспитываясь въ одномъ заведеніи съ Зудою, онъ былъ другомъ его съ самаго дѣтства, не смотря на разность характеровъ. Оба они равно любили правду и добродѣтель и ненавидѣли порокъ и ложь; но Зуда не умѣлъ удерживать порывовъ своего сердца, шелъ вездѣ грудью и высказывалъ свое мнѣніе напрямки, а, напротивъ, Ивашкинъ, сохранявшій во всякомъ случаѣ болѣе равнодушія, не любилъ лѣзть добровольно въ опасность безъ пользы себѣ и другимъ, старался избѣгать ее, когда можно было сіе сдѣлать и, для достиженія своихъ цѣлей, особенно на пользу другихъ, не гнушался никакими средствами, если только можно было согласить ихъ съ правилами чести и справедливости.
