-- Что, любезнѣйшій Климъ Степанычъ, такъ разстроенъ? Знать не пало удачи? -- спросилъ сей послѣдній.
"Охъ, изверги, разбойники! Осрамили, убили, зарѣзали!"
-- Да,что же они сдѣлали съ тобою?
"Охъ, дай отдохнуть!"
-- Разругали что ли?
"Хуже! Лучше бы разругали?"
-- Ужели побили!
"Хуже!"
-- Такъ что-же такое? Я не могу догадаться!
"Надъ лекціею насмѣялись! -- произнесъ дьячекъ съ самымъ отчаяннымъ воплемъ.
-- А, вотъ что! Это въ самомъ дѣлѣ обидно и преобидно! Ну, такъ теперь останавливаться ужъ не за чѣмъ? Присылай-же вчерашнюю бумагу; мы поставимъ на своемъ. Давай руку!
"Вотъ тебѣ моя и рука я голова. Зарѣзывай ихъ всѣхъ безъ пощады, губи, рѣжъ, жги, дѣлай съ ними что только можешь! Я столько огорченъ, обиженъ, озлобленъ, что не имѣю словъ, чтобъ выразить мои чувства, и могу сказать съ Цицерономъ: id verbis exequi non possuih!"
-- Хорошо, хорошо, Климъ Степанычъ! Успокойся! Мы исправимъ это дѣло, какъ не льзя лучше, и скорѣе потечетъ кверху Паратунка, чѣмъ кто нибудь, кромѣ тебя, женится на внучкѣ протопопа!
"О! если ты устроишь это, то я, клянусь тебѣ, напишу въ честь твою такой панигирикъ, какого не читали ни древніе, ни новѣйшіе, и какого не удалось написать и самому Плинію Онъ передастъ имя твое позднѣйшимъ потомкамъ, и слава о тебѣ...."
-- Покорно благодарю, Климъ Степанычъ! Слишкомъ много трудиться предпринимаете....
"Но я долженъ сказать тебѣ одно условіе, о которомъ я и прежде тебѣ говорилъ: и этого мошенника Зуду непремѣнно должно включить въ общую категорію. Онъ осмѣлился насмѣхаться не только лично надо мною, но и надъ этимъ священнымъ языкомъ, на которомъ говорилъ Цицеронъ, Виргилій, Горацій, и проповѣдывалъ великій Сенека!"
-- Ладно, ладно, Климъ Степанычъ! Спуску никому не дадимъ: будетъ всѣмъ сестрамъ по серьгамъ, а покамѣстъ разопьемъ-ка, въ знакъ нашей вѣковѣчной дружбы, вотъ этотъ штофикъ всероссійскаго, такъ дѣло пойдетъ еще лучше, да и на сердцѣ будетъ повеселѣе!
"И то дѣло, Алексѣй Пантелѣевичъ! -- говорилъ дьячекъ, принимаясь за стаканъ. -- Я не прочь отъ этого! И правду сказать: что прежде времени отчаяваться? Мудрецъ смотритъ на конецъ -- древняя пословица! Ахъ, я люблю древнихъ! Вотъ были истинные мудрецы! Напримѣръ: Діогенъ.... (какъ ты думаешь?).... даже деревянную чашку считалъ роскошью, и пилъ горстью, и притомъ одну воду! Вотъ верхъ мудрости!"
-- Ну, воду-то можно пить и горстью -- замѣтилъ фельдшеръ,-- а вотъ какъ, напримѣръ, водку, такъ, право, лучше изъ стаканчика. Опарожнивайте-ка поскорѣе, Климъ Степанычъ, да и я хлебну за ваше здоровье!
Такимъ образомъ дьячекъ, подобно весьма многимъ нравоучителямъ, прославляя мудрость, пившую горстью одну воду, запивалъ проповѣдь свою полными стаканами вина, и едва могъ доплестись зикзаками до своей квартиры, между тѣмъ, какъ самому ему казалось, что ноги его не дотыкаются до земли, и что онъ летитъ весьма быстро по воздуху. Состояніе его духа было самое забавное: безсмысленная веселость и глупое равнодушіе ко всему житейскому и къ самой жизни, наполняли совершенно его душу. "А чортъ ихъ возьми совсѣмъ! -- говорилъ онъ, повалившись на постелю. -- Есть о чемъ думать! И Зуда, и протопопъ, и черти, и дьяволы -- провалитесь они, окаянные! Удастся, такъ ладно, а и не удастся, такъ все равно! Мы не думаемъ ни о чемъ! Пусть этотъ, мошенникъ, фельдшеръ работаетъ, а я и думать не хочу, и не думаю, и думать не стану! Inter querqum et betulam....
Дьячекъ запѣлъ во все горло на латинскомъ языкѣ извѣстную русскую пѣсню: Между дубомь и березой рѣка протекала.
Inter querqum et betulam
Flumen promanavit
Flumen, flumen promanavit.
Aqua frigidula.
Nemo potest aqua bibi,
Nec illam hauriri!
"Помогай Богъ! -- сказалъ вошедшій въ ciе время въ квартиру дьячка человѣкъ высокаго роста съ сѣдою, какъ лунь, головою, но еще бодрый тѣломъ и свѣжій лицемъ, составлявшимъ сущую вывѣску житейской мудрости. -- Помогай Богъ! славно, Климъ Степанычъ! Нечего сказать: мастерище! да еще я на латинскомъ діалектѣ...."
-- А! это вы, Аркадій Петровичъ!-- воскликнулъ дьячекъ пьянымъ голосомъ. -- Это вы? Здравія желаемъ! садитесь, гости будете, а я такъ пьянъ сегодня, не осудите!
"Что осуждать, Климъ Степанычъ! этотъ грѣхъ и съ нами водится! Пойте-ка, я послушаю..."
-- Не осудите, пожалуй-ста, не осудите, Аркадій Петровичъ!
"Да ужъ не осужу; мой, Климъ Степанычъ, пой!"
-- Ну же осуди же!
"Пой, пой!"
Дьячекъ запѣлъ:
Apud Tirum senioreat
Femina formosa;
Castigari negat uxor
Neque maculari!
Castigarit una hora
Flevit hebdomade!
-- Что жъ это значитъ, Климъ Степанычъ?
"Это значитъ-то, что биль жену одинъ часъ, а плакаль недѣлю."
-- Э! э! вотъ каково жениться! Не женитесь, Климъ Степанычъ! сущая бѣда! до-сыта наплачешься!
"Чортъ съ ними! Я думалъ, да и раздумалъ, да я передумалъ...."
-- А вѣдь болтали, Климъ Степанычъ, что вы кое-гдѣ присватывались, да чуть ли не къ внучкѣ отца Петра.....
"Анаѳема! трижды анаѳема и онъ, и она, и этотъ мичманишко, и этотъ Зудишко, и всѣ они.... Будь они прокляты отъ меня!"
-- А за что же, Климъ Степанычъ, на Зуду-то ты прогнѣвался? Ужъ, вѣрно, онъ не перебивалъ у тебя!
