Проѣхавши цѣлый день, Камчадалы были къ вечеру уже верстъ за сто отъ Петропавловска. Они ѣхали не по проторенной дорогѣ, но только по извѣстной однимъ имъ, какъ стариннымъ хозяевамъ дома, которымъ въ родномъ пепелищѣ свѣдома съ дѣтства каждая вещь и каждый уголокъ. Въѣхавъ въ средину хребтовъ, проходящихъ вдоль по Камчаткѣ съ юга на сѣверъ, они встрѣтили тамъ ужаснѣйшій сорокаградусный морозъ, отъ котораго воздухъ, стоя неподвижно и сгустившись какъ туманъ, захватывалъ дыханіе. На Камчадалахъ отъ теплоты, выходившей изъ рта, и походившей на густой дымъ, все обледенѣло: и брови, и усы, и борода, и куклянка. Морозъ проникалъ до костей и съ величайшею злобою, такъ сказать, выжималъ душу изъ тѣла; но Камчадалы, не разъ уже боровшійся съ его яростію, ѣхали довольно спокойно, и только изрѣдка вскакивали съ шежхедовъ и бѣжали бѣгомъ. Между тѣмъ въ дебряхъ была совершенная тишина: ни дыханіе вѣтра не колыхало объиневѣвшія вѣтви деревъ, ни звѣрь не пробѣгалъ по лѣсу, и птица не пролетала по воздуху; даже вороны, эти воспитанницы зимы и сѣвера, едва взмахнувши крылами, падали мертвыя, пораженныя стужею. Одни Камчадалы были живыя существа, противившіяся ея нападеніямъ, но наконецъ и они рѣшились остановиться и раскласть огонь. Сѣвши около костра, они вынули свой скудный обѣдъ, по куску юколы, ираскупорили флягу, которая въ сіе время была милѣе для нихъ всѣхъ блатъ во вселенной. Но что же? къ величайшему огорченію ихъ, вино не текло изъ отверзтія, и должно было имѣть самое великодушное терпѣніе, дабы дождаться, покамѣетъ оно растаеть. Въ вознагражденіе за сіе Камчадалы выпили на сей разъ, противъ обыкновеннаго, тройную порцію, и особенно Акета дотолѣ лобызался съ флягою, доколѣ не истощилась въ ней послѣдняя капля привязанности. Наконецъ, кончивъ обѣдъ и накормивъ съ тѣмъ вмѣстѣ и собакъ, путешественники пустились на рѣку, пробиравшуюся между страшныхъ утесовъ; или, по-сибирски: щекъ, нависшихъ надъ водою, и верхи которыхъ были покрыты громадами куржевины {Куржевина -- иней.}, могущей, при малѣйшемъ сотрясеніи воздуха, обрушиться и завалитъ навсегда несчастныхъ проѣзжихъ. По сей причинѣ между сихъ щекъ благоразумные путешественники проѣзжаютъ обыкновенно съ величайшимъ молчаніемъ и осторожностію; но не таковы были на сей разъ наши Камчадалы, восторженные краснорѣчіемъ фляги. Двое изъ нихъ завели между собою споръ.
-- Вѣдь, кажись, съ этого утеса -- спросилъ Камакъ -- бросился тотъ парень?....
"Какой?"
-- Ну тотъ, что, говорятъ, сватался-де у тоіона Кушуго на дочери, да Кушуга просилъ у него въ подарокъ собачей парки, а онъ, сколько ни работалъ, никакъ-де собачей парки достать не могъ, а досталъ только бобровую, да лисью; и вотъ-де Кушуга ему отказалъ, а онъ съ горя пошелъ да и бросился....
"Да, вспомнилъ! только нѣтъ, не съ этого, а вонъ съ того, что на поворотѣ-то направо..."
-- А мнѣ такъ сказывали, что съ этого?
"Ты говори: я не знаю!"
-- Да видимо, что не знаешь!
"А ты что ли знаешь?"
-- Да знать, что такъ!
"Ахъ ты, сивуча, тебѣ знать!"
-- Смотри, Лемшинга, не лайся: я те оштоломъ ошоломлю, такъ и все позабудешь....
"Попробуй-ка: такъ у самого въ глазахъ завертится. Я те ни кто другой!
-- Да и я тоже! вишь на олуха натакался!
"Молчи же, докуда я те въ самомъ дѣлѣ не обломалъ ребры!"
-- Свои-то побереге!
Въ продолженіе этой ссоры, Акета, ѣхавшій за нѣсколько саженъ впереди, былъ со всѣмъ въ иномъ расположеніи духа. Воображеніе его, разгоряченное водкою, живо представило ему прошедшее. Онъ раздумался о разныхъ огорченіяхъ, встрѣчавшихся въ его жизни: какъ нѣкогда убѣжала у него изъ-подъ самыхъ рукъ попавшаяся въ слѣпцы {Ловушка.} лисица; какъ унесло однажды приливомъ моря байдару съ берега; какъ медвѣдь, подкравшись въ одно время къ балагану, поѣлъ всю дотла сушившуюся тамъ рыбу и проч. и проч. Всѣ несчастія его были для насъ чрезвычайно смѣшны и забавны; но у всякаго свое горе. Наконецъ, въ самомъ дѣлѣ вспало ему на умъ горе немалое: потеря жены, незадолго предъ тѣмъ умершей и горячо имъ любимой, и, въ горькомъ раздумьи, онъ затянулъ унылую пѣсню:
Какъ не гадано-то, не думано,
Что пришла бѣда со всего свѣта:
Потерялъ-то я жену-душечку!
Какъ со той бѣды, со кручинушки,
Пойду въ темный лѣсъ добрый молодецъ,
Стану драть и ѣсть кору съ дерева.
И еще проснусь я ранешенько,
До восхода-то красна солнышка,
Погоню ли я, добрый молодецъ,
Аангичь -- утку на сине море,
И въ слезахъ взгляну на всѣ стороны:
Не найдется ли моя милая,
Моя милая жена, душечка.... (*)
(*) Настоящая камчатская пѣсня, переведенная съ камчадальскаго языка.
Пѣвши эту пѣсню, камчадалъ въ самомъ дѣлѣ плакалъ горько: къ чему пьяные бываютъ, какъ извѣстно, особенно способны; но вскорѣ потомъ воображеніе его представило другія картины, и онъ запѣлъ во все горло:
"Тинсаинку фровантахъ...."
