Впереди ехал отец с Барком и Доналом и другими воинами свиты на высоких огромных лошадях; они же ехали в самом конце, перед всадниками, что вели пять запасных лошадей. Мев и Келли тряслись на своих двух пони рядом с Ризи, которого это, вполне понятно, огорчало, в войске замковой стражи, и с каждым воином здесь они были прекрасно знакомы. Они чувствовали себя очень важными в этой поездке по владениям. Мев ощущала свободу и одновременно страх, страх, поселившийся в ней в эти последние дни, когда никто не говорил о тайнах, бродивших по Кер Веллу, как, например, тех, что обсуждали мать и отец между собой. Девочку тревожили предостережения матери, которые она слышала в зале; но отец, зачастую слушавшийся маму («она мудрее нас всех, – сказал он как-то о ней своим воинам, а Мев была рядом и слышала это, – мою госпожу ничто не обманет»), ушел из зала в тот вечер с таким видом, будто он сейчас не станет слушать никого, а их мать на следующее утро за завтраком ко всему придиралась и бранила Мурну. Мев принимала ее резкость с терпеливым молчанием, и Келли бросил на нее взгляд, говорящий, что он думает то же самое – что мать волнуется из-за отца и думает, что даже отправка Донкада грозит ему опасностью, и ей проще изливать свою тревогу, браня всех и вся.
И снова это был страх, о котором все молчали, не то перед королем, не то перед их дядей, господином Донна, не то перед волшебными силами, не то перед теми, кого никто не осмеливался назвать по имени. Теперь страх ощущался постоянно, как присутствие большой рыбы, думала Мев, мелькающей тут и там под черными водами, что отражают лишь отблески света и ветви, так что нельзя понять – уплыла рыба куда-то вверх по течению или же, поднявшись к поверхности, таращится на тебя. Никто не хотел обсуждать это, особенно с детьми, и не хотел даже думать об этом, если в этом вопросе был выбор.
Но пока были солнце и верховая езда, и Мев нравилось ехать под равномерный скрип седла Флойна, ей нравилось движение и запах лошадей и кожи, земли и даже резкий привкус масла и металла, вонь пота и дыма, которой несло от мужчин. Все это напоминало ей – и будет вечно напоминать – отца зимними вечерами, как он приносил все снаряжение в зал, когда в оружейной было слишком холодно. Его запахи состязались с материнскими, запахами трав и лекарств, которые она готовила для люда, болевшего зимой, запахами листьев и горшков; его же кресло было увешано конской упряжью и кожами, и пропахшими маслом лоскутами. И были медленный скрежет оселка, когда отец точил свой огромный меч, и аромат нагретого масла, когда речной песчаник ровно скользил вниз по лезвию, украшенному выгравированными полосами, что в конце обретали форму бегущей лошади. Он был дорогим и очень древним, этот меч, который носил еще Кервален, а потом Эвальд – их дед, а теперь и отец. И однажды вечером, заметив, что дети наблюдают за ним, отец дал сначала Келли, а потом и ей поточить его, терпеливо поправляя их движения, когда они ошибались, и наконец заканчивал все сам – исправляя то, что они сделали, как подозревала Мев. И ее руки после этого тоже пахли маслом, что приводило ее в восторг. «О Мев!» – восклицала ее мать, пахнувшая всегда травами и розами, и бранила ее за черные пятна на платье. Но Мев всегда нравился этот запах, ибо он принадлежал отцу; ей нравилось все, чему он учил ее – твердости руки и умению ездить верхом, знанию лисьих нор и тому, где прячутся зайцы, названиям деревьев и холмов, и тех земель, что уже не видны за горизонтом.
Но теперь их отец ехал безоружным среди воинов, вооруженных с ног до головы: они везли щиты за плечами и держали длинные копья, которыми никогда не пользовались во время охоты. Он оставил дома свой меч, перенес его вместе с остальным оружием из оружейной, словно это была безделица. И никто не спросил почему. Но все обратили внимание, что он снял даже свой кинжал со стены в зале. Теперь отец носил при себе лишь камень, носил, не снимая. Она и Келли не говорили об этом даже между собой. Она не знала, был ли камень причиной их бед, или беды пришли сами по себе, а камень охранял от них; единственное, что знала Мев, – камень был чем-то совершенно иным, нежели маленькие подарки, что получили они с братом.
И в душе ее зарождалось подозрение, что во всем были виноваты они с Келли, что, если бы они послушались и не убежали к реке, ничего бы не произошло, и Ши не пришла бы, и не изменился бы их дом – и этот груз вины был слишком тяжел даже для того, чтобы думать о нем, не то что говорить. Никакое наказание не могло исправить этого. Никто не мог в полной мере укорить их с братом за это. Это напомнило Мев, как Ши заглянула в ее душу и спросила, как она поступит с другим живым существом.
