Он развернулся, чтобы встретить нападение лицом к лицу, но не увидел ничего, кроме тьмы, и ветер холодом задул ему в самое сердце, оледенив его. И тут Киран испугался так, как не боялся ни в одном сражении, и бросился бежать с такой скоростью, словно все предшествовавшее было лишь игрой. Боль в боку была сильнее, чем желание дышать: он прижал к ране правую руку и почувствовал бульканье крови.
Он слабел. За спиной послышался хриплый смешок, и Киран понял, как зовут наездника, что преследует его, узнал он и имя леса, в который забрел. И уже валясь с ног, он прижался к дереву на прогалине, где, по крайней мере, он мог увидеть наступавшего врага.
Тьма явилась с брызгами дождя, раскатом грома и лаем гончих. Тени хлынули с деревьев черными сгустками ночи и обрушились на Кирана. Меч проходил насквозь, не задевая их, а холод все крепче сковывал ему руку, леденя и пробираясь к сердцу.
Он вскрикнул и, вырвавшись, помчался прочь, оставив часть себя в их лапах, и меча уже не было в его руках. Тени кинулись за Кираном, и копыта звенели в такт биению его сердца, и дыхание преследователя было таким же хриплым, как у него самого. И враг был уже не за ним, но в нем самом – там, где рана, истекая кровью, лишала его жизни. И часть души Кирана уже принадлежала им – они разорвут его в ничто, когда набросятся снова, и это испытание будет страшнее первого в стократ. Дождь слепил ему глаза, пропитал влагой листья, так что они теперь приставали к нему на бегу, и сквозь мокрые доспехи он уже не мог отличить собственную кровь от дождевой воды. Он споткнулся от раската грома, и вдруг с такой же очевидностью, как наступавший сзади ужас, он ощутил спасение, грядущее впереди, где высился холм, словно земля, набухшая жизнью, и деревья раскинулись широко и сильно, протягивая к нему с любовью свои ветви.
Киран добрался, он вошел под их сень, и ощутил неведомую легкость среди деревьев, одновременно сучковатых и стройных, обнаженных и цветущих звездами, сияющих самоцветами, свисающими, как плоды, украшенных мечами и блестящими кольчугами, стоящих в дымке утреннего тумана и серебристой паутине, застывшей меж бледно-зеленых листьев.
И перед ним свисал с дерева меч, так удобно, будто предлагая взять себя в руки… Киран рванул его с ветви, осыпав себя дождем блестящих листьев. И тогда свет вновь померк вокруг него, оставив его наедине с тьмой и юркими скачущими тенями, и черным всадником, что обрушивался на него во всполохе молний, поглощая весь свет. Словно дыра в ткани реальности, в которую он может упасть навечно, если прежде его не разорвут гончие. Дрожа, Киран вытянул вперед призрачное лезвие и ужаснулся, когда его сияние выхватило из тьмы оскаленные пасти и глаза псов. А когда неведомая сила заставила его поднять голову и взглянуть на всадника, он увидел нечто такое, что его помутившийся разум не мог осознать.
Всадник приблизился, и озноб охватил все тело Кирана, кроме руки, сжимавшей меч. Взгляд его помрачился, и он перестал различать окружающее. Тьма начала затапливать его, но он нанес удар, и псы, воя и дрожа, откатились в сторону.
– Пойдем, – чуть слышно шепнул ему голос.
Кирану ничего не оставалось делать, ибо рука его отказывалась и дальше сжимать меч, – тот дрожал и неумолимо опускался. И тут, словно дыхание весны, спину его обдало теплом.
– Держись, – велел ему кто-то.
– Он мой, – сказала тень, и голос ее звучал, как осколки льда.
– Уйди, – откликнулся другой: мягкий, но решительный.
– Он обокрал тебя. И ты поощряешь такие кражи? – И мир вдруг осветился заревом, перед которым тени были бессильны, – и тьма, сама будучи ограбленной, застыла в изумлении. – Ах, – пораженно выдохнул ледяной голос. – Вот оно как… Ты отняла это у меня.
Свет пылал – он ослепил Кирана, и тот рухнул на колени, издав стон муки, и более не отличал уже земли от неба и ночи от дня. Мокрые листья лежали на его щеке или его щека на мокрых листьях, и дождь барабанил ему по лицу, холодя его разорванную душу.
Но тень исчезла, и гром утих. И снова засияла луна. Черты его лица разгладились под мягкими солнечными бликами иного, эльфийского неба.
Рука его все еще сжимала меч. Холодные длинные пальцы разжали его кисть и уложили его удобней, укутали его нежным покоем, не излечив лишь боль в сердце Кирана и воспоминания о потере.
Она склонилась под дождем, все еще капавшим с ветвей, – роса ложилась на них обоих; бледный пришелец лежал неподвижно под смертной луной. Он был отмечен железом и все же прорвался в ее лес – пусть даже на мгновение; он принес сюда железо и привел за собой Смерть. Арафель охватили и гнев, и страх, и тоска, которых давно не знало ее сердце, с тех самых пор, как его разбило дитя. Войти в ее Элд, найти самое его сердце и похитить эльфийский меч… Но этот человек был не простым вором, и не обычная нужда привела его сюда. Может, его смертный взор был просветлен той страшной раной, что видна на его теле, и он обрел более истинное зрение, чем большинство; но никогда еще не доводилось Смерти упустить свою жертву.
