– Казнить или миловать – то ваше право, – молвил мужик рассудительно, – Хоть сейчас берите мою шею да в веревку вдевайте. Что до общины нашей, то мы еще с этого вечора договорились об отставке мятежа и его дальнейшем непродолжении, и бунтовать более не будем даже если ваше благородие решит нас наказать. Главное ведь – издох проклятый Лариус, а это значит, что в город справедливость вернулась, и коли злой дух нового Лариуса из-за моря не принесет, и коли от города орка отвадим, то волею Господа - распрямится судьбина бедняцкая! Твоя-же рука, милостивый государь, есть рука избавителя. Мы, даром что простые, супротив избавляющей руки оружия не подымем, ибо есть у нас своя, мужицкая честь. Увидели мы что дорога земля родная вашему благородству, что дорог вам город, что не хотите вы отдавать его врагу на покусание, что будете его боронить собственной жизни не щадя, а стервоядов покусившихся будете бить невзирая на чин и сословие. Любили вас раньше рыцари да полчане, теперь-же вот, за дела ваши, и простой народ полюбил. Народ все видит! Так позвольте служить под вашим началом, даруйте эту непростую милость - а мы уж постараемся.
С этими словами матрос было захотел преклонить колено, но лорд Андре, резко встав из-за стола, подхватил его под руку.
– Тебе-ли кланяться, Буссе сын Борки! – растрогавшись воскликнул молодой паладин и сам удивился собственным чувствам, ибо к волнениям был обычно не склонен. – Тебе-ли кланяться… А ведь и суток не прошло как говаривал я на этом самом месте с одним титулованным вельможей, с человеком благороднейшей крови, с особой экзальтированной, королевской милостью обласканной, и что-же? Болтается нынче этот родовитый вельможа на веревке, так как честью своей поступился, продал её, и предав отчизну в ничтожество безвозвратное пал. Видимо так распорядился небесный наш владыка в бесконечной мудрости своей, что в лихую эту годину, когда над нашей юдолью разверзается буря, маленький матрос Буссе, Боркулов сын ведает о благородстве, долге, и чести больше, чем весь титулованный свет! Ты, Буссе, соль земли, а народ твой – хребет её и надежда. И если, милостью Божьей, сломим мы меч над главами нашими занесенный, то народ твой унаследует спасенную им землю и ты, Буссе, станешь пастырем и сторожем его. Забирай-же прощение и считай себя впредь на королевской службе. Но помни, непростую ношу взвалил ты себе на плечи, и пути назад у тебя больше нет.
Моряк Буссе глубоко поклонился и, очевидно тоже растрогавшись, утер влажные глаза краешком шапки:
– Благодарю вас искренне, ваше благородство! Ну а ношу как-нибудь вынесем, бо плечам не привыкать от рассвета до заката тюки морские да грузы таскавши. Считайте, ваша светлость, что в портовом квартале у есть теперь свое ополчение, и орков – коли те свои рыла высунут, мы через порт просто так не пропустим!
– Вот это другое дело, – с улыбкой молвил лорд Андре, – Прибыло нашему полку! Но действовать, меж тем, надлежит сообща. Слушай-же теперь, моряк Буссе: поспеши обратно в порт и веди сюда самых толковых своих людей, сотников да ловкачей, которыми ты бунт свой распоряжал. К полуночи начнется совет, там авось и придумаем как едиными силами орчьи полчища заарканить и город, тем самым, на поругание не отдать. Так что лети теперь, исполняй приказание служивый!
Раскланявшись по пояс и челом прильнув к деснице лорда Андре, моряк Буссе ушел выполнять первый свой воинский приказ. Совещание, собранное к полуночи, выдалось долгим и затянулось до самого утра: обсуждали построение войсковой обороны и хитрости портового квартала, который стараниями бывших бунтовщиков обещал стать для орков могилой. Порядком притомившись к рассвету, собравшиеся решили ненадолго откланяться дабы набраться сил для дневных забот, да и вечно неутомимый лорд Андре внезапно почувствовал навалившуюся тяжелым грузом усталость и, по привычке наказав стражникам немедля себя будить при малейшей необходимости, камнем ухнул на ложе.
Солнце, меж тем, выкатилось из-за горизонта и, умывшись в утихающих морских волнах, заступало на свою ежедневную дугу. Дождь больше не лил, улеглись колючие ветры, разошлись свинцовые тучи и угомонили бесчинствующую досель морскую пучину. Над голубой высью Хориниса заискрился яркий рассвет. К полудню совсем распогодилось, и лежащая на склонах холмов городская плешина, будто оправившись от тяжелого недуга, расцвела зелеными кронами деревьев и яркими платьями горожан. На горизонте, меж тем, еле зримо замаячили черные точки, издали походившие на ватаги перелетных птах.
