Лорд Андре умолк, над собравшимися в его покоях повисла зловещая тишина. Не нашедши ответных слов Лариус молча стоял, опустив на грудь покрытую позором голову. Его дети, крепкие широкогрудые молодцы, тоже молчали, лишь изредка нарушая тишину боязливыми всхлипами и тонким стенанием. Лорд Андре меж тем навострил перо и, расстелив перед собой пергамент, принялся за письмо – да с таким невозмутимым, по-деловому прохладным видом, будто составлял он не приговор высочайшему вельможе Хориниса а какой-то совершенно пустяковый, прохожий документ. Время шло, перо скользило по бумаге с режущим слух скрипом, тишина в комнате густела и становилась все более и более нетерпимой.
– Что-же наконец будет с нами! – внезапно выпалил Лариус и, бросившись к сыновьям, с рыданиями повис на их шеях.
– Погодите немного, я почти закончил, – пробормотал лорд Андре, проставляя на документе печать. – Вот приговор. Вульфгар, немедленно неси его в сейм.
Старый солдат молча принял документ и, заглянув в него, с некоторым стеснением возразил:
– Ваше превосходительство, может прежде зачитать его… эм… осужденным, дабы они по букве закона перед сеймом могли подать жалобу?
– Пожалуй, что да, – заметил лорд Андре, – Спасибо за напоминание, а то я, право, сильно устал… ну, да в общем, читай.
Вульфгар было начал читать, но его прервал истошный вопль Лариуса, который услышав слова про «осужденных» наконец-то стал осознавать всю пропащую глубину происходящего.
– На погибель меня значит! – заревел опозоренный вельможа, – На погибель из-за того, что посмел чернь немытую презреть, смердов поганых и остров этот проклятый, пропади оно все пропадом! Холопы, потроха свиные, охвостья собачьи, чтобы Белиар ваши печенки драл, кровью нечистой умылся! Я детей своих люблю – сынков ненаглядных, и живота ихнего защищать буду, себя-то наконец, старика седовласого, тоже люблю и жалею, ужели в этом грех?! А их-то, насельников, выродков криворылых, солдатню, торгашню, портовых шлюх отродий и крестьянских баб – их и к оркам на пир не жалко, к рыбам на корм, к чертям на панихиду! Сынки, сынки родные, отца вашего на погибель ведут, отца родного на погибель, ради холопского блага!
– Пожалуй, что и так, – тихо молвил лорд Андре, – Ради холопского блага. Один холоп десяти таких «благородных» стоит. Холопа накорми, напои, одень да обуй – он не предаст, служить будет и добро наживать, эти-же ясновельможные черви, сколько их не потчуй, лишь изменой и ложью заплатят. Вульфгарг, – поднял голос лорд Андре, – Забирай этот преступный смрад и сразу-же труби сбор сейма, мое распоряжение! Приговор выносится по измене королю и отчизне, а тут мое слово – слово королевского наместника будет весить побольше сеймской трепотни. Но вельмож, меж тем, с делом ознакомь, свидетелей веди и сам свидетельствуй, чтобы знали господа-светлоликие какую гадюку выкормили и какие нынче выписывают для подобных змей казни. Не мешкай, беги, и возвращайся до полудня – благо дел у нас край непочатый, буря скоро и потоп!
Вульфгар молча салютовал и скомандовал страже заковать осужденных. Лязгнул метал, зашумели кандалы, взвыл опозоренный вельможа и завертелся волчком, беспомощно вырываясь из крепких рук стражи. С благим матом и кулаками дёрнулись дюжие «сынки», пытаясь допрыгнуть до лорда Андре и, смяв растерявшихся стражников, было даже дотянулись до края письменного стола, но получив Вульфгаровой булавой промеж лопаток, рухнули навзничь и по-бабьи заревели. Тут подоспели солдаты снаружи: зазвенели щедрые оплеухи, хищно щелкнули кандалы, и предателей – трясущихся, мокрых, визжащих, ничтожных от страха, без лишних слов выволокли и увели.
В тот день погода не исправилась, Хоринис продолжало охлестывать дождем, а лорда Андре - засыпать различными заботами. Собрался, порядком струхнув и переполошившись, городской сейм и единогласно осудил Лариуса вместе с семейством, без проволочек подтвердив справедливость паладинского приговора. Немногим за полдень приговор был приведен в исполнение: над головной площадью, посреди дождя и хмари, заболталось трое повешенных. Уже к вечеру слухи о казни губернатора и его детей лихорадочно облетели весь город. Событие это, очевидным образом произведшее самое яркое впечатление на горожан, наплодило столько молвы, что даже портовая чернь прекратила бесчинства и, попрятав дреколье, стала тихонько стекаться на стихийно возникшие молвища. Поздним вечером, после захода солнца, в покои лорда Андре вновь постучался Вульфгар.
– Ваше превосходительство, доброго вечора! Извините что отвлекаю, но вот доклад есть.
– Заходи, старый солдат, присаживайся, – радушно поприветствовал лорд Андре Вульфгара. Не отдыхая со вчерашней ночи и не отрываясь ни на минуту от хозяйственных трудов, молодой паладин выглядел осунувшимся и бледным, но глаза его по-прежнему искрили бодростью и тем казалось-бы волшебным внутренним огнем, что блистал только в самых рьяных и истинно-верующих рыцарях этого недремлющего, древнего ордена.
– Так что у нас, Вульфгар? Орки не изволили пожаловать к трапезе?
