Чары ничего на это не сказал, лишь протянул Кольцову руку. Они обменялись крепким рукопожатием, Кольцов сел в машину, и она тронулась с места. Чары долго еще стоял и смотрел вслед уехавшей машине. Каримы рядом с ним не было. Если бы она стояла рядом с братом и также смотрела бы вслед уехавшей машине, то это было бы расценено как безнравственный поступок. По местным неписаным законам женщина всеми способами должна скрывать свою любовь к мужчине.
В спецотряде ГРУ (так сокращенно именовалось Главное разведывательное управление) все было засекреченным: и проводимые бойцами отряда спецоперации, и даже имена бойцов. Так полагалось, таковы были инструкции. Собственно, даже не инструкции, а самые настоящие приказы, которые также были секретными. В соответствии с приказами, никакого ГРУ не существовало вовсе. Но, тем не менее, оно существовало, и были в нем командиры и рядовые бойцы, которые, как уже упоминалось, также были засекреченными.
Что означает быть засекреченным командиром или рядовым бойцом ГРУ? Это означает многое. Это означает практически все — от выполняемых спецотрядом задач до званий и имен. Это касается даже отношения бойца к своим родным и близким. Никто из них не должен знать, чем именно занимается сын, брат, племянник и даже муж. А если кто-то и знает или хотя бы догадывается, то он обязан накрепко держать язык за зубами.
Никто в отряде, о котором идет речь, не называл друг друга по именам: ни командиры бойцов, ни бойцы друг друга. Многие даже и не знали, как зовут на самом деле товарища, который выполняет вместе с ним нелегкую работу бойца спецотряда ГРУ.
Конечно, если разобраться, то такое отношение одного человека к другому человеку — ненормально и даже противоестественно. Человек человека должен называть по имени, а все остальное, что называется, от лукавого. Но так было надо. Без этого было не обойтись. Секретная работа предполагает множество всяких ненормальных, если рассуждать здраво, вещей и поступков. И с этой точки зрения кличка вместо имени — вещь почти безобидная. Впрочем, никто в отряде не употреблял слова «кличка». Вместо него в ходу было другое слово — «позывной».
У Василия Лютикова позывной был такой — Цветок. Происходил ли он от его фамилии или, может, тому были какие-то другие причины, сам ли Василий выдумал себе такой позывной или кто-то за него — да кто же это знает? Цветок и все тут. Сам Василий никогда не протестовал против своего позывного, да если бы он вздумал и протестовать, что с того толку. Если ты в спецназе получил позывной, то это навсегда. Это как печать, которой ты заклеймен отныне и до самого окончания жизни, каким бы оно ни было, это окончание. У спецназовцев даже бытует такая немудрящая шутка: если, мол, спецназовец погибнет, то в рай его примут лишь тогда, когда он скажет свой позывной святому Петру, который служит привратником в раю. А иначе даже святой Петр не распознает погибшего спецназовца…
Служил Цветок в спецотряде ГРУ вот уже четвертый год. Как он попал в отряд — о том он не любил вспоминать даже наедине с собой. Точнее сказать, воспоминания были, но являлись они неким подобием грез. Днем ли они приходили или ночью — никакой очередности и внятной системы здесь не было. Может, потому что не так часто Цветку доводилось спать по ночам, поскольку были у него задания, которые во что бы то ни стало необходимо выполнить, а если не было заданий, то имелись постоянные тренировки, и невозможно при этом было предугадать, когда они будут — днем или ночью. Какая уж тут система, тем более в таком тонком предмете, как грезы?
Кстати, о заданиях. Задание в обязательном порядке нужно было выполнить, потому что иначе какой же ты спецназовец ГРУ, если не справился с заданием? Таких отчисляли из отряда, не слушая никаких причин — ни объективных, ни субъективных, — которые помешали спецназовцу выполнить задание. Коль ты боец спецназа ГРУ, то, стало быть, ты обязан выполнить задание, и никаких причин для невыполнения для тебя не существует. Кроме, разумеется, единственной причины — смерти.
То же самое касалось и тренировок. Не выполнил норматива, куда-то не успел, промахнулся, чисто по-человечески смалодушничал — следовательно, никакой ты не спецназовец, тебя тотчас же отчисляли из отряда, невзирая на твои оправдания и мольбы…
Но были еще и грезы, были вдруг нахлынувшие воспоминания и чувства, которых, по здравом размышлении, не должно быть у спецназовца. У одного лишь Цветка они были или, может, подступали и к его товарищам, того Цветок, конечно же, не знал. Потому что кто же станет этим делиться? А вдруг об этом узнают командиры и сочтут за непростительную слабость? Никому не хотелось быть изгнанным из отряда. Да, здесь бывало тяжело, порой запредельно, не по-человечески тяжело, но все равно каждый боец целеустремленно и цепко держался за свое место в отряде. Почему? У каждого, наверное, были на то свои причины. А что это были за причины — кто знает? Как можно это знать, когда такие причины таились глубоко в душе каждого спецназовца?
