Шар упорно притягивал взгляд, и Дана, закрыв глаза, обессиленно шагнула назад, в распахнутую тьму, наполненную сладковато-горьким запахом полыни с примесью дорогого одеколона. Ей вдруг захотелось раствориться в этой гостеприимной тьме. Дана изумилась тому, что когда-то посмела ударить в эту тёплую темноту холодной сталью. Подумала, что, должно быть, в безвольном повиновении такому человеку существует совершенно особый род наслаждения – и от этой мысли ей стало страшно.
Небо налилось свинцовой темнотой, под порывом ветра заскрипел где-то ржавый флюгер, и поблизости сорвался и вдребезги разбился о противоположную стену кусок черепицы. Первая гроза в этом году, с удовольствием подумал Штернберг, глядя со дна ущелья тёмной улицы, как далеко вверху сходятся горы туч. Воздух был насыщен свежестью, электричеством, живой силой, от которой приподнимались волосы на затылке. Точно такой же воздух был в лаборатории с Зеркалами во время проведения опытов. Штернберг вспомнил, что не появлялся там уже почти полгода. Ветер бешено захлопал ставнями прямо над головой, чем-то задребезжал, загудел в водостоке и швырнул на брусчатку алые цветочные лепестки и первые дождевые капли.
Курсантка сжала руку Штернберга у локтя маленькими твёрдыми пальцами. Она сама молча взяла его под руку, едва они вышли на улицу. Туго перевязанную коробку с хрустальным шаром Штернберг нёс под мышкой, и шар казался куда тяжелее, чем лёгонькая девушка, неумело ковылявшая на каблуках – вот чего он не учёл, болван, когда покупал туфли – она то и дело оступалась и повисала на его руке.
Раскат грома каменной лавиной прокатился над тревожно белеющими в сумерках домами, и на крыши с грохотом обрушился ливень, водопадом хлещущий на дно узкого переулка. Горбатое мощение мгновенно скрыл пузырящийся поток. Штернберг с улыбкой посмотрел на курсантку – но та не разделяла его восхищения перед празднующей победу стихией, стояла рядом в подворотне, ни на что не глядя, отвернувшись к стене. Штернбергу так захотелось встряхнуть это скованное существо, сказать ей что-нибудь, отчего она снова залилась бы своим чудесным смехом (он и не подозревал, что она так умеет смеяться), подбросить её, такую лёгонькую, высоко в изумлённое небо, как он не раз подбрасывал визжащую от восторга Эммочку, – чтобы ушла наконец эта затравленность из её сумрачных глаз.
– Вам досадно, что ливень застиг нас по пути? – спросил он, перекрикивая шум дождя.
– Что?
– Вы в детстве не пытались заговаривать тучи?
Девушка равнодушно пожала плечами.
– Глядите, что я сейчас сделаю, – Штернберг поставил коробку с кристаллом у стены и, раскинув руки, отступил на середину переулка, прямо под дождь. Волосы мгновенно намокли, пальто стало втрое тяжелее. Курсантка уставилась на него как на помешанного.
– Глядите, – он поднял правую руку, указывая в небо напряжёнными пальцами, подставив запрокинутое лицо хлёстким струям, нещадными ударами едва не сбившим с него очки, и пристально смотрел вверх до тех пор, пока свинцовая хмарь, повинуясь его мысли, не раскрылась клубящейся щелью, вспыхнувшей ослепительной белизной и ярким куском голубого неба. Дождь, стремительно редея, скоро вовсе прекратился, но продолжал глухо греметь уже через квартал от них.
– Правда впечатляет? – самодовольно заявил Штернберг, выуживая из мокрого кармана мокрый платок и стараясь насухо вытереть им очки. – Я могу научить вас и этому, если захотите.
Курсантка вышла из-под арки, глядя на посеребривший дождевой мрак косой столб солнечного света, выходящий из бездны туч. Не произнеся ни слова, она вновь отвернулась, опустив голову. Штернберг надел очки, всё ещё рябившие от капель, и заметил, что плечи девушки мелко вздрагивают. В неестественных хриплых выдохах, что он услышал, едва можно было распознать исковерканные, трудные рыдания. В концлагерях не плачут. Штернберг осторожно развернул её за плечи, придвинул к себе и долго ждал, пока она выкашляет, выплачет в него всё чёрное, страшное, отравлявшее её изнутри. Внезапно он вспомнил, что всё это уже было когда-то: синяя пелена дождя вдалеке, близкая, но мучительно непостижимая тайна, чьё-то одиночество, вздрагивающие плечи под его руками – сильными руками взрослого, а не неуклюжими лапами подростка. Он украдкой невесомо провёл ладонью по узкой девичьей спине, и ещё раз – уже всей тяжестью, изучая самый совершенный в мире изгиб. Прекрасные возможности утешения. Она ощутимо дёрнулась, но не отстранилась, и он понял, что его победа окончательна. С холодком вдоль хребта проверяя её новую, непритворную покорность, он накрыл её подвижные лопатки ладонями и низко, до боли в шее, склонился, вдыхая лёгкий запах гари, таившийся в упругих волнах выбивающихся из-под шляпки отросших волос.
