С первых же звуков, сначала глухо волнующихся, а затем звонко всплёскивающих и набегающих всё выше, словно прозрачные волны на блестящую гальку, Дана устремила заворожённый взгляд на руки Штернберга, и так просидела, не шелохнувшись, почти полчаса, не спуская с них расширенных глаз, до последних аккордов заключительной части. Её явно занимала не столько сама музыка, сколько механизм музыки: руки, извлекавшие из громоздкого инструмента каскад звуков, разбегавшиеся и сбегавшиеся по клавиатуре с удивительной силой и поразительной лёгкостью, представлялись ей тончайшим устройством, наконец-то обнаружившим своё истинное назначение, и волнообразное движение пястных костей под тонкой кожей очень напоминало движение молоточков в разверстых недрах рояля. Едва образованная девушка, скорее всего, знать не знала ни о каком Бетховене, но вот Штернберг был перед ней, и эта непонятно для чего нужная, но такая восхитительно сложная музыка была его частью.
Отняв руки от клавиш, Штернберг даже не знал, какой реакции ожидать от слушательницы – и того, что она произнесла, он, пожалуй, ни за что не сумел бы предугадать.
– Выглядит просто бесподобно, – восхищённо заявила Дана, – я никогда ничего красивее не видела… Доктор Штернберг, сыграйте ещё что-нибудь, – попросила она, с ожиданием глядя на его руки.
– Я полагаю, этого довольно, иначе вы опоздаете к ужину.
– Да я и так уже опоздала, – она беззаботно махнула рукой. – Сейчас меня даже в столовку не пустят. Знаете, эти идиотские правила… – она оборвала себя, уткнувшись взглядом в петлицы Штернберга.
– Ну, в таком случае нарушим ещё одно идиотское правило, – усмехнулся он. – Можете поужинать со мной. Ужин мне доставляют прямо на квартиру. Правда, придётся поделить его на двоих.
– Ну знаете…
Штернберг и сам понимал, что зашёл со своими выходками уже слишком далеко. Но не мог остановиться.
– Дана, заставлять я вас не собираюсь. Решайте сами, что для вас лучше: поесть сейчас или же оставаться голодной до завтрашнего утра.
Она сомневалась, но недолго.
– Поесть…
Втайне Штернберг ликовал так, будто был представлен к награде. Доставленный к порогу ужин – рыбное жаркое в сливочном соусе, сыр и черничный пирог – он разделил пополам, дополнив бутылкой лёгкого белого вина из своих запасов, а чтобы гостья за время его приготовлений не передумала, положил перед ней подарочное издание «Северной мифологии» с великолепными иллюстрациями фон Штассена, в каковое она немедля, из-за роскошных картинок, и вцепилась.
Вид сервированного сверкающим серебром стола привёл Дану в состояние отстранённой задумчивости. Штернберг с интересом наблюдал за девушкой. Дана словно в полусне расстелила на коленях салфетку, взяла нож и вилку и вдруг, на мгновение очнувшись, произнесла:
– Моя мать играла на фортепьяно… Оказывается, я помню. Она играла не так, как вы… Её пальцы спотыкались. Но мне всё равно очень нравилось…
Штернберг отодвинул свою тарелку и принялся смотреть, как она ест – одурманенная вкусами и запахами, изумлённая той памятью, что проснулась в её руках, уверенно управляющихся с элегантным столовым серебром. Дана быстро распробовала вино, но после первого же бокала её так повело, что Штернберг счёл за лучшее отставить подальше и бокал, и бутылку. Девушка смотрела на него с растерянной улыбкой, блестели дивные зелёные глаза в густых ресницах, блестели раскрасневшиеся от вина влажные губы, и Штернберг со сладостным содроганием подумал, что легко сумеет споить ей ещё пару-другую бокалов, а затем запросто подсесть к ней, вволю её полапать и задушить поцелуями. И пока он, стыдясь себя, мысленно обмусоливал эту заманчивую возможность, Дана отставила пустую тарелку и устремила выразительный взгляд на его, нетронутую. Штернберг молча передвинул девушке свою порцию. Дана с виноватым видом проглотила и её.
Уничтожив вскоре весь его ужин, Дана очнулась от гастрономического транса и выглядела не столько довольной, сколько встревоженной.
– Доктор Штернберг, скажите честно: зачем вы всё это для меня делаете?
– Что именно?
– Ну, всё – уроки, музыка, да ещё вот и кормёжка…
– А как вы думаете? – внутренне холодея, спросил Штернберг. Если она всё-таки ощутила что-то подозрительное – с помощью тех самых психометрических навыков, которые он же в ней и развил – лучше выяснить это сразу.
– Я думаю, просто-напросто от страшной скуки… Вам надоело жить по уставу, вам надоели ваши эсэсовцы, от них только и слышишь: «Яволь!». Вот вы и придумали прививать науки этим… «асоциальным элементам», я правильно выражаюсь? Хоть какое-то разнообразие. Верно?
– Абсолютно верно, – серьёзно подтвердил Штернберг и со вздохом посмотрел на часы. – Вот теперь вам действительно пора идти, чтобы не опоздать на поверку.
Обратно возвращались тем же путём, в полном молчании. Лишь когда Штернберг повернулся, чтобы уйти, Дана вдруг произнесла:
– Почему вы не сказали мне, что я ошибаюсь?
– Вы нисколько не ошибаетесь, – преувеличенно спокойно ответил Штернберг. – Вы действительно правы.
– А если я вам не верю?
