– Не извиняйтесь, – резковато оборвал её Штернберг. – Вы имеете полное право не извиняться, – пояснил он, а про себя изумился: «Господи, она же, оказывается, всё время про это думала. А ведь я её уже давным-давно простил».
Из четырёх курсанток-ясновидящих, которым Штернберг поручил слежку за агентами Мёльдерса, получилась отличная команда. Именно от них Штернберг узнал, что люди верховного оккультиста планируют встречу с представителем американцев. Но Мёльдерс осторожничал: встреча постоянно откладывалась. Затем сменились агенты – новые были настоящими асами, они мастерски уходили от любой астральной или ментальной слежки, и курсанты быстро потеряли их след. Штернберг сам разыскал их, имея в своём распоряжении лишь скверный смазанный фотоснимок одного из агентов. В свободное от уроков время он в глубоком трансе водил руками над картой Южной Баварии и Швейцарии, а Франц сидел рядом с магнитофоном, боязливо поглядывая на мертвенное лицо бессвязно бормочущего шефа – к подобным моментам ординарец привыкнуть не мог. Так Штернберг выяснил название маленькой гостиницы в приграничном городке, где должна была, наконец, состояться встреча, и точную дату, и поручил Валленштайну организовать прослушивание.
Вообще говоря, то, что Мёльдерс пока не посылал своих стервятников дальше швейцарской границы, несколько успокаивало – Штернберг слишком хорошо помнил об Эзау и его семье. Одно время Штернберг опасался, что чернокнижник может подослать провокаторов в деревню, где жили освобождённые из лагерей родственники бывших заключённых, чтобы те, в свою очередь, стали провокаторами для курсантов: почва была благодатной, по школе постоянно ходили разговоры о том, что англичане с американцами всё дальше продвигаются вглубь материка – ни хвалёный Атлантический вал, ни люфтваффе[29], ни переброшенные, с изрядным опозданием, танковые дивизии не смогли их остановить. Штернберг часто напоминал себе: если дела Германии пойдут слишком скверно, эти люди, знающие теперь свою силу, запросто предадут своих учителей. Но Мёльдерсу, очевидно, нужна была школа «Цет», а курсантки пока крепко держались за своё благополучие – и очень боялись за своё будущее. Не одна бывшая заключённая уже обратилась к Штернбергу с просьбой дать ей работу после выпуска непосредственно под его началом; ведь Штернберг слыл
В преддверии выпускных испытаний курсанты занимались уже настоящими заданиями – например, чтением информации о личностях преступников по орудиям убийства или раскрытием подлинного смысла мастерски зашифрованных писем – всё это требовало хорошо развитых психометрических навыков. Тем временем Штернберг уводил свою избранную ученицу всё дальше за границы узкоспециальных оккультных дисциплин. По сути, он охапками давал то, чего ей, приблудной и необразованной, казалось, вовсе не суждено было получить от жизни по неумолимым законам той затхлой среды, в которой она выросла, среды с особенно сильным земным притяжением, где решительно невозможен никакой полёт мысли. Однако под всей этой затеей крылся вполне определённый расчёт: в первую очередь Штернберг хотел чаще бывать со своей любимицей, говорить с ней, любоваться на неё – и только потом делиться тем, что ему самому досталось в избытке; но всё же он с некоторой гордостью отмечал, что она жадно собирает обломки всяческих знаний, которые он щедро рассыпает перед ней, будто зёрна в ловушке для птиц.
Штернбергу льстила её неиссякаемая любознательность. Происхождение этого достоинства не было для него секретом: он давно уяснил, что является для Даны не кем иным, как проводником в тот мир, из которого она когда-то была вышвырнута, словно за борт корабля, – в богатый и яркий мир материального и интеллектуального достатка. Гидом он был старательным, даже чересчур. От оккультных законов он перешёл к эзотерике и философии и, не смущаясь полнейшей неподготовленностью своей слушательницы в этой области, говорил о реинкарнации, о микрокосме и о Мировой Душе – от Платона до православных мистиков, от тантрических учений до гипотез об одушевлённости материи. Рассказчик он был хороший, он обладал счастливым даром говорить живо и легко даже о самых сложных вещах, и Дана слушала его, открыв рот.
