– А я знаю, что нужно сделать, чтобы вы… чтобы ты обязательно вернулся, – прошептала Дана ему в самое ухо. – Мы запомним, на чём сейчас остановились. Я лягу спать, а вы… а ты пойдёшь к себе. Завтра я уеду. А когда ты сможешь приехать ко мне, мы начнём с того самого, на чём остановились. Такое дело ведь нельзя оставлять незаконченным, правда?
Штернберг растерянно усмехнулся:
– Никогда мне не доводилось слышать более оригинального способа заговаривать судьбу…
– Зато теперь я буду точно знать, что ты в конце концов обязательно приедешь, – убеждённо сказала Дана, быстро поцеловала его, вывернулась из объятий и нырнула под одеяло.
– А теперь уходи.
Она отстранилась от руки, скользнувшей по её волосам.
– Мы же договорились…
Штернберг помедлил ещё немного – украдкой ощупал валявшуюся на краю кровати курсантскую рубашку и, по счастью, быстро нашёл то, что искал. Деревянная пластинка в нагрудном кармане. Именно она Штернбергу и была нужна. Зажав её в кулаке, он взял со стола очки, поднялся и отошёл к двери, при каждом шаге оборачиваясь.
Дана натянула до носа одеяло.
– Не надо на меня сейчас смотреть, как на икону. Когда приедешь, тогда и будешь смотреть сколько захочешь. И не только смотреть… Иди.
Её голос звучал беззаботно, но меж ресниц серебрился яркий блеск.
Штернберг вышел, притворил дверь. Он мог всё, что угодно. Мог отвести Дану на квартиру, отослать куда-нибудь Франца и, отвергнув трогательные суеверия своей ученицы, хотя бы напоследок сполна удовлетворить неуёмную страсть, не боясь, что их услышат. Мог сделать всё то же самое, но наутро поехать с девушкой к швейцарской границе, чтобы никогда больше не вернуться в рейх. Мог и рискнуть – оставить Дану при себе, дать ей какую-нибудь работу в своём отделе и постараться уничтожить Мёльдерса раньше, чем тот до неё доберётся.
Но мог ничего этого не делать, а просто-напросто посадить завтра виновницу всех своих бед в автомобиль и спокойно остаться наедине с долгом.
Утром он в последний раз проэкзаменовал свою ученицу. Тему «переезд через границу» и «проживание в чужой стране под вымышленным именем» она усвоила на отлично – в теории. Оставалось надеяться, что практика не подведёт. На Дане было лёгкое платье в золотистых тонах, того фасона, к которому питал слабость подбиравший ей гардероб Штернберг: с широкой юбкой, узкое в талии, с тесным лифом, подчёркивающим грудь. Ничто не выдавало в этой нарядной белокурой красавице бывшую узницу концлагеря – вот только глаза в прозрачной тени полей шляпки были заплаканными. По особенной млечной бледности, тронувшей даже губы девушки, было ясно, что она всю ночь не спала. Штернбергу на мгновение стало страшно за неё – было совершенно очевидно, что его образ врезался в её душу так же глубоко, как грубые цифры концлагерного клейма, сейчас скрытого перчаткой, – в её плоть.
Штернберг достал из нагрудного кармана длинную серебряную цепочку с подвеской из небольшого глянцево-чёрного камня и надел на шею девушке.
– Этот оберег защитит тебя от различных видов оккультной слежки. Это морион, чёрный хрусталь. Носи его, не снимая – тогда он будет поглощать чужие вибрации и сделает тебя невидимой в Тонком мире. Только будь внимательна, этот камень не должен попадаться на глаза чужим людям.
Штернберг опустил амулет девушке за воротник, задержав пальцы в тёплой ложбинке между маленькими грудками. Дана, склонив голову к плечу, улыбалась с кокетливым бесстыдством – он и только он разбудил в ней эту с ума сводящую улыбку, – но взгляд её тосковал и заклинал. Казалось, Штернберг слышал её мысли: она страстно ждала какого-нибудь чуда, которое заставило бы его шагнуть к автомобилю. «А ведь я ещё могу с ней уехать», – отстранённо подумал Штернберг. Сесть за руль – и вперёд. И ослепительное счастье в этих чудесных глазах будет наградой…
Франц, искоса наблюдавший за ними, неодобрительно хмурился: такого отношения шефа к бывшей заключённой он не одобрял, но командирскую тайну ревниво берёг.
Штернберг не знал, что ещё сказать. Догадывался, как сильно Дана боится любых слов, связанных с прощанием.
Он отступил на шаг.
– Счастливого пути.
Дана слегка пожала его протянутую руку.
– Я буду тебя ждать, – тихо сказала она и ломко улыбнулась. – Базель-Ланд, Вальденбург, Розенштрассе, семь. Приезжай скорее, Альрих. Я буду тебя ждать.
Она быстро пошла к машине. Франц захлопнул за ней дверь. Её подёрнутый тенью профиль появился в обрамлении рябящего бликами автомобильного окна: такая кинематографически красивая, чужая, грустно-сосредоточенная. Она оглянулась. Автомобиль тронулся с места, и она ещё успела умоляюще улыбнуться напоследок.
Вечером Штернберг вышел за ворота школы, у него не было больше сил находиться среди каменных стен.
Он брёл наугад, нисколько не интересуясь тем, куда несут ноги. Так он забрёл в густой ельник у подножия бывшего монастыря. Седая тишина запуталась в ветвях, сухих и безжизненных с исподу. Ноги утопали в потусторонней ласковой мягкости присыпанного ржавой хвоей тёмно-зелёного мха.
