Дана лежала на узкой койке, застеленной серым солдатским одеялом, – лежала лицом к стене, тесно поджав руки и ноги. Штернберг осторожно присел на угол, глядя на неё и в очередной раз поражаясь, какая же она всё-таки маленькая – туго свёрнутый узелок сладкой пугливой плоти. Её миниатюрность просто звенела рядом с его громадностью. Для него всегда было проблемой поделикатнее сложить себя в этой тесной комнатке, а теперь в придачу явилась зябкая мысль: не будет ли такое различие в размерах известным – а то и опасным для неё – препятствием – не будет, снисходительно ответили ему из бездны накопленного памятью телепата чужого опыта; ей просто нужно совсем расслабиться, и тогда всё у них получится прекрасно, и даже гораздо лучше, чем у многих.
Все эти дурацкие мысли щекотали его до тех пор, пока он не вспомнил, что вот точно так же она лежала, скорчившись, в камере штрафблока в Равенсбрюке. Внезапно он услышал её глухой голос:
– Я для вас просто обуза, да?
Не дожидаясь ответа, она продолжала:
– У вас из-за меня уйма проблем, вот и всё. Я вам совсем некстати… Вам проще одному. А убить меня жалко. И отдавать этому… который падалью воняет сквозь одеколон… тоже жалко. Потому что я для вас вроде вашей белобрысой племянницы. Вам попросту нравится кого-то опекать, господин учитель. Это у вас такая слабость. Кто-то из ваших любит в свободное время выпить, кто-то – в весёлый дом сходить, а вам нужно опекать. Только чтоб это было не слишком обременительно. Так, для удовольствия, время от времени, – в её голосе сгущалась холодная тьма. – Чтобы не мешало карьере. Завели бы тогда себе собаку, что ли.
Штернберг молчал. Скажи. Скажи ей. Давай же, идиот. Всего лишь три слова. Душу ты, что ли, продашь, если скажешь? В том-то и дело, что – да, именно так. А она уже продана. За банковские счета, за «Хорьхи» с «Майбахами», за возможность научных исследований, за могущество родины… трещащее, между прочим, по всем швам…
– Ну вот, опять я наговорила вам каких-то гадостей, – изменившимся, осипшим голосом произнесла Дана. – Простите меня, доктор Штернберг…
– Не надо извиняться.
Его вдруг остро царапнул один давно удерживаемый вопрос.
– Послушай… Когда ты проводила психометрическое исследование моих вещей… наверняка же неоднократно проводила… ты что там прочитала?
– Ничего, – прошептала Дана.
– Как – совсем ничего?
– Совсем.
– Как же ты тогда… Помнишь нашу первую проверочную работу? Как ты узнала, что значок принадлежит именно мне?
– А вот так. По молчанию…
Вздохнув, Дана легла на другой бок, подвинулась к стене и выпрямилась, с очаровательно безразличным бесстыдством щедро показывая из-под скомканной юбки точёные ноги в белых носочках.
– Ложитесь сюда, – она положила поверх холмистой колючей пустыни согнутую тонкую руку. – Да не волнуйтесь, это просто так, на пять минут. Просто хочется, чтобы вы немного побыли рядом. Ну пожалуйста…
Ничего не соображая, Штернберг послушно лёг, прежде положив на угол стола очки и немало повозившись, чтобы разместиться на этой узкой, как выставленная за борт пиратского корабля доска, да ещё в придачу слишком короткой для него койке, стараясь не задеть тихо лежавшую рядом девушку и оттого пару раз едва не брякнувшись с края на пол, но даже после всех его стараний они оказались почти вплотную – иначе и невозможно было находиться вдвоём на этом убогом лежаке, рассчитанном строго на одного. Едва Штернберг принял горизонтальное положение, как всё в нём окончательно опрокинулось и поплыло, и осталось только лицо напротив, подёрнутое вуалью сумрака и лёгкой дымкой, происходившей от его никуда не годного зрения, но всё же бывшее настолько близко, что он мог им любоваться даже без очков.
– Здесь нет места, чтобы положить меч, – чуть слышно засмеялся он.
– Какой меч? – её дыхание имело вкус незрелых терпких яблок, которые они попробовали в монастырском саду.
– Это такой обычай в средневековых легендах: если девушка и рыцарь собираются лечь вместе, но при этом намерены сохранить целомудрие, то рыцарь кладёт между собой и девушкой обнажённый клинок. Чтобы был на страже непорочности.
– А вы думаете, это порочно? – прошептала Дана.
– В тебе нет ничего порочного. В тебе всё чудесно и священно… как в волшебной роще… как на заре мира…
– А я всегда думала, что это грязно и мерзко – пока не увидела ваши руки и как вы ими играете музыку. А вам, между прочим, здорово пошёл бы рыцарский меч.
– Ага, к очкам особенно…
Штернберг видел, как его ученица улыбается в полутьме. У него было сумасшедшее чувство одновременно расслабленного пребывания в полной неподвижности и стремительного полёта в темноту. Грудь и живот словно сдавило ударившим навстречу тугим и тёплым бездонным пространством, а ниже происходило такое исступлённое столпотворение, что он уже не ощущал границ собственного тела.
– Я никогда ещё не лежала вместе с мужчиной, – укромным шёпотом сообщила Дана уже в почти полной темноте. – Совершенно ни на что не похоже. У нас в бараках спали вповалку, и я это ненавидела. А вот с вами я бы согласилась хоть целую вечность в такой тесноте пролежать.
