– Ну ты что… Ну не надо… Ну хорошая моя… Да ерунду тебе эта стекляшка показала, ну кто мне что сделает… Да я ж всё заранее узнаю, кто бы что ни задумал… Чепуха какая… ведь полная же чепуха… Меня как-то раз в Мюнхене под Рождество, два года тому назад, один снайпер попытался вот так же на снег уложить. Я, знаешь, что сделал? Пришёл в ту квартиру, где он сидел – подкарауливал, значит, когда я по площади пройдусь, а в квартире даже обоев не было, только газеты наклеены, на них везде напечатан лик фюрера, и по этому лику, представляешь, вот такие тараканы ползают, я не вру, вот такие… Шороху из-за них было, он даже не услышал, как я вошёл. Сидит себе с винтовочкой у открытого окна. А я подхожу к этому продрогшему бедолаге и предлагаю ему вместе в кофейню спуститься, что внизу, в цокольном этаже. Вот так…
– И он пошёл? – спросила Дана, улыбаясь сквозь слёзы.
– Нет. Обидно, правда? Испугался, болван. Винтовку свою в окошко выронил. И до сих пор, наверное, заикается…
Они смотрели друг другу в глаза, почти соприкасаясь носами.
– Послушай… Тебе нельзя сейчас находиться рядом со мной, это слишком опасно. Знаешь, я ведь невероятный эгоист, на самом-то деле. Спасая тебя, я спасаю себя. Пока ты будешь в безопасности, со мной тоже всё будет в порядке. Что бы ни случилось. Обещаю.
– Я не смогу без вас, – пробормотала Дана, по-детски шмыгая носом.
– Это же не навсегда, – попытался заверить её Штернберг. Всего остального он, наверное, не должен был говорить, чтобы не подвергать возможной опасности тех других, кто тоже был для него бесценен, и чтобы не лишать свою ученицу свободы, но, не удержавшись, произнёс:
– Сначала тебе придётся почаще менять отели, на той карте, которую ты возьмёшь с собой, я отмечу самые безопасные места. Потом, разумеется, ты будешь вправе поехать куда угодно. Но… если хотя бы месяц за тобой не будет никакой слежки, включая астральную и ментальную – помнишь, как их определять и как от них оторваться? – вот тогда ты можешь смело направляться в то место, куда я всегда возвращаюсь. Через месяц или через полгода, не знаю когда, но я обязательно туда приеду. Хотя бы ненадолго. Что бы здесь, в рейхе, ни происходило. Вот адрес: Вальденбург, Розенштрассе, семь. Вальденбург, это в Базель-Ланде. Легко запомнить. Улица Роз, счастливое число. Люди, которые проживают по этому адресу, всегда с большой охотой помогают бывшим узникам концлагерей. Они, кстати, подскажут тебе, где можно удалить татуировку на руке, а до того следи за тем, чтобы она никому не попадалась на глаза. Возможно, с первого взгляда эти люди покажутся тебе слишком строгими, даже суровыми, но ты не пугайся, это просто некоторый излишек порядочности. И девочка у них просто прелесть, она тебе обязательно понравится… Только ни в коем случае не говори им, что это я тебя направил. Ну хотя бы на первых порах не говори… Запомнила? Базель-Ланд, Вальденбург, Розенштрассе, семь.
Дана эхом повторила за ним последние четыре слова, и вновь и вновь шептала их, будто молитву. «Должно быть, я поступил скверно, раз сказал ей, – думал Штернберг. – Я снова ограничил её свободу. Но зато теперь она сможет уехать отсюда».
Затем они до вечера бродили вдвоём по пустым коридорам и лестницам учебного корпуса, по тихим монастырским дворикам, по яблоневому саду, и Штернберг на разные лады задавал Дане одни и те же вопросы, изображая дотошного пограничника, въедливого портье, подозрительного полицейского, случайного попутчика и просто парня, который хочет познакомиться. Поужинали они вместе в пустой столовой для курсантов. Штернберг проводил девушку до её комнаты, и, пока он мучительно соображал, что же ей сказать перед этой тоскливой ночью и завтрашним полным хлопот утром, целиком посвящённым сборам и последним наставлениям, Дана шагнула к нему, взяла за руку и таинственно произнесла:
– Давайте мы сейчас лучше к вам пойдём, доктор Штернберг.
– Зачем? – смешался он.
– Вы мне сыграете что-нибудь… А потом… разве вы не хотите провести эту ночь со мной? Я же знаю, что хотите. И… и я уже совсем не боюсь. Ну, почти…
Штернберг ощутил, как по спине от крестца волнами прокатываются ледяные мурашки.
– Дана, – он едва не подавился слюной, – у меня ведь тогда вообще уже никаких сил не хватит тебя куда-то отпустить, понимаешь?.. Нет, так не годится. Нет, нет. И тебе надо выспаться. День у тебя завтра нелёгкий, так что…
– Понимаю, – сухо сказала она, зашла в комнату и тихо притворила за собой дверь. С минуту он стоял перед этой дверью, чувствуя себя последним болваном, а затем, с какой-то первобытной немотой сознания, толкнул зыбкую преграду и переступил порог.
