– Только истинный немец может обладать значительными талантами, – фюреру ничего не стоило мгновенно сменить направление словоизлияний. – Все достижения человечества были плодом свершений нордической расы. Ваши идеи служат тому подтверждением, – он наконец вспомнил о Штернберге. – Вы мне напоминаете фон Брауна. Увидев его, я был удивлён, что такой молодой человек совершил открытие, способное изменить будущее. А вы ещё моложе, поразительно. Ваше открытие решит исход войны в нашу пользу. Я всегда знал, что судьба в конце концов окажется на моей стороне. Я в очередной раз убедился, что для нас не существует слова «невозможно». Теперь мы можем готовить новое наступление столько, сколько это будет нужно, а можем вернуться назад и начать всё заново! У нас будут новые ракеты, удары которых сровняют Лондон с землёй, новые танки, которые пройдут по улицам Москвы, и самолёты, которые будут бомбить Нью-Йорк! С сегодняшнего дня ваш проект имеет первостепенное значение.
– Мой фюрер, – Штернберг наконец осмелился прервать этот неиссякаемый поток слов, – прежде всего необходимо решить некоторые технические и экономические проблемы. Я хотел бы обсудить…
– Обсудите со Шпеером, – отмахнулся Гитлер. – Он с вами встретится. Он всё организует. Я подпишу все его приказы, которые будут относиться к вашей операции.
Штернбергу следовало бы возликовать, услышав последние слова, но в душе по-прежнему царила пустота. Он вдруг понял, что же ему так навязчиво напоминает тёмно-бордовая аура вождя. В школе «Цет» одна из бывших заключённых – не Дана, нет, к тому времени
Тяжёлой волной поднялась тошнота. Штернберг аккуратно залил её минеральной водой. «Хотя, – мысленно сказал он себе, – если б тебя сейчас выворотило на обеденный стол фюреру, то это был бы, пожалуй, едва ли не единственный по-настоящему честный поступок за всю твою жизнь».
…В полумраке повсюду блестят женские глаза. Тусклый бессмысленный блеск. Ланге, приветственно склабясь, поднимается навстречу.
«Где она? – беззвучно спрашивает Штернберг; ужас будто колючей проволокой стягивает горло. – Что вы с ней сделали?..»
Полутьма начинает густо шевелиться: голые существа, помогая друг другу, выползают из углов. У кого-то из существ нет рук, совсем, вместо них округло отливают желтизной изгибы плеч, плавно переходящих в туловище. У кого-то нет ног, вовсе, и существа кое-как ползут на руках. Некоторые вообще лишены всякого намёка на конечности, и это страшнее всего, они просто лежат и, приподняв голову, смотрят.
«Вылущивание суставов, – поясняет Ланге. – Наша арийская медицина творит чудеса…»
Штернберг пятится, лихорадочно ищет дверь – но тщетно. Двери, через которую он вошёл сюда, больше нет. Он натыкается на стол с чем-то, накрытым простынёй, чуть не опрокидывая его. И что-то падает ему под ноги, телесное, совсем небольшое. Отрубленная по локоть, ещё кровящая детская – нет, женская – девичья рука. Тонкое запястье с выпирающей косточкой и вытатуированным номером – ужасающе знакомым номером, который Штернберг не забыл бы даже в аду. 110877. Каждая цифра – как копьё, которое пригвождает его к месту.
И он начинает кричать – пока без слов.
А калеки тем временем сползаются со всех сторон, тянутся конечностями. «Пустите… Отстаньте!.. Выпустите меня отсюда!!!» – дико выкрикивает Штернберг, отбиваясь. И тут дюжина жёлтых женских рук вцепляется в портупею, в ремень, в галифе, и Штернберг вопит, падая, барахтаясь в тошной студенистой мерзости изуродованных голых тел, отбивается и вопит, нечеловечески вопит, и надрывный его крик вдребезги раскалывает кошмар, вонзившись в чёрные небеса сновидения и рассыпавшись кровавыми перьями в полуобморок пробуждения.
Теперь так начиналось почти каждое его утро. По пробуждении горло саднило от крика, и Штернберг шёл в ванную, трясущимися пальцами поворачивал кран, чтобы налить в стакан воды – Вайшенфельд не бомбили, оттого водопровод работал исправно – и потом судорожно пил, чувствуя, как мелко стучат о стекло зубы.
А затем садился за чертежи капища Зонненштайн, за финальную перепроверку расчётов.
