Пустота будто втягивала Штернберга в себя, выпивая без остатка. Вдруг у него резко закружилась голова, и он, кажется, даже пошатнулся, поймав на себе колючий взгляд стоявшего в стороне Гиммлера.
Впрочем, в остальном всё было вполне пристойно. Приняв синий футляр с наградой от одного из эсэсовцев, фюрер вручил Штернбергу орден, и, пока Штернберг пытался проникнуться важностью момента, человек напротив, казавшийся дурной копией со своих парадных портретов, уже вовсю говорил, словно бы просыпаясь от звуков собственной речи:
– Такие люди как вы – свидетельство возрождения расы, свидетельство её духовной силы. Нам нужно как можно больше подобных вам, тех, кто покажет всему миру превосходство немецкого духа. Эту войну мы должны выиграть прежде всего усилием воли, психически. В конце концов, эта война – лишь гигантское повторение того, что нам пришлось пережить в годы борьбы: внутренний фронт сменился внешним, но мы победим, как победили тогда… Вот какую цель вы должны ставить перед собой в вашей работе: приблизить, ускорить нашу победу.
– Я готов дать вам время, мой фюрер… время на победу.
– Время и так работает на нас. В истории ещё не было коалиции из столь несовместимых элементов, как у наших противников. Их противоречия обостряются с каждым днём. Если нанести здесь и там ещё пару тяжёлых ударов, то их общий фронт с грохотом рухнет. Надо лишь сражаться, не щадя себя, не теряя времени, и верить! – фюрер расходился всё больше. Его согбенные, по-стариковски опавшие плечи развернулись, и он стал будто выше ростом. Из сверкнувших ледяной синевой глаз на Штернберга глядела пронзительная, алчущая пустота. – В этой борьбе Германия не должна проявить и минутной слабости, не говоря уж о том, чтобы – я ознакомился с вашим проектом, – чтобы тянуть время… Если война не будет выиграна, значит, Германия не выдержала пробу сил и должна погибнуть – и тогда она погибнет неминуемо! Народ должен показать, что он достоин победы, должен пролить за неё кровь! А ваша задача – придвинуть к нам победу ближе, приблизить наше будущее.
Даже Гиммлер – судя по всему, основательно проболтавшийся насчёт того, о чём сам Штернберг пока едва смел говорить – и тот был озадачен услышанным.
– Мой фюрер, – произнёс Штернберг твёрдо, – мои исследования касаются лишь выигрыша во времени. Либо его будет больше у нас, либо – у наших противников.
– Просто вы осторожничаете! Сразу видно, что вы учёный, – даже самый трусливый и никчёмный офицер моего Генерального штаба будет порешительней вас!
Штернберг почувствовал себя будто припёртым к бетонной стене.
– Да, возможно, я излишне осторожен, мой фюрер. Я могу дать отечеству время на то, чтобы собраться с силами, и затем вновь, с удвоенной мощью, обрушиться на врагов. Решение за вами.
– Народ должен уметь идти на жертвы!
– Прежде народ должен получить новое оружие, на производство которого требуется время.
Штернберг ожидал взрыва, бури. Но яростное зияние пустоты в глазах человека напротив померкло.
– Оружие… Да, на это нужно время. Все эти учёные и конструкторы так долго возятся, они, прямо как мои генералы, никогда не бывают ни к чему вполне готовы, и им вечно требуется время! – видимо, последнее фюрер счёл удачной шуткой. – А вы прямо сейчас поедете со мной. Мне не терпится взглянуть на это ваше устройство.
«Не подпускать его к Зеркалам. Ни в коем случае не подпускать». Штернберг, как в ледяную воду, с головой окунулся в воспоминания о том кошмаре, что разразился в Бёддекене. Если тогда установка взбесилась только оттого, что пара эсэсовских генералов внесла в фокус Зеркал фотопортрет Гитлера – бледный биоэнергетический отпечаток оригинала, – то что же произойдёт, если в установку зайдёт сам фюрер? Что будет, если Зеркала многократно отразят мертвенную пустоту его иссушенной души? Клинок ужаса кольнул в солнечное сплетение, прежде чем войти по самую рукоять.
Несколько сотен метров до полигона Гитлер предпочёл преодолеть на служебном автомобиле, а Штернбергу велел садиться на заднее сиденье. На поле их ждали техники из отдела тайных наук, вместе со Штернбергом прибывшие в ставку и уже установившие систему экранов. Вопреки опасениям Штернберга, никто из чиновников – присутствовали бесстрастная свита Гиммлера и пара скептиков генералов – не пытался входить в полукруг Зеркал. Фюрер и вовсе держался на значительном расстоянии, будто чувствовал что-то.
