Кроме того, Штернберг занимался поисками Мёльдерса. Это задание он в конце концов получил официально – Гиммлера сильно беспокоило то, что чернокнижник мог добраться до границы. Работники оккультного отдела так и не сумели определить точное место, где скрывается мерзавец, из-за чего Штернберг долго и зло распекал их на очередном собрании, обвиняя в халатности и непрофессионализме, хотя понимал: Мёльдерс не мог не озаботиться тем, чтобы защитить себя от слежки самых сильных сенситивов, тем более что стервятник отлично знал все методы бывших коллег. Теперь Штернберг и сам столкнулся со всей сложностью задачи.
У него не получалось ровно ничего.
Он держал неподвижный маятник над картой до тех пор, пока не иссякали варианты одного и того же мысленного вопроса, а рука не начинала подрагивать от усталости. Высыпа́л из холщового мешочка руны и делал расклад за раскладом, но, когда переворачивал ясеневые таблички, сочетание древних знаков не несло в себе ничего, кроме бессмыслицы. Смотрел в кристалл до рези в глазах – и не получал от того ни картины, ни символа, ни хотя бы малейшего
Порой Штернберг принимался убеждать себя, что причина неудач кроется лишь в нём самом – все эти дни ему было особенно тягостно и беспокойно. Даже забываясь в неглубоком сне, он не мог найти себе места: что-то словно бы оставило пробоину где-то глубоко в душе, от этой прорехи понемногу расходились длинные трещины, и нечем было её заткнуть – откуда-то извне, затопляя всё его существо, лилась и лилась холодная тьма.
Штернберг хмуро смотрел на фотокарточку, лежавшую перед ним на столе. Неприятное, брезгливое лицо, резкие морщины, длинный хищный нос, бездушный взгляд узких светлых глаз. Мёльдерс. Неужели он всегда был такой падалью? Была же когда-то у стервятника юность, и детство тоже было, и ведь, как ни трудно представить, какая-то женщина родила эту злобную тварь на свет… Но нет, злоба пришла позже. Как он сказал тогда, в автомобиле? «Хотел бы я посмотреть на тебя, юноша, лет через двадцать пять…»
Штернберг прикрыл глаза. Отмотать назад четверть века. Молодой офицер возвращается с проигранной войны. На костылях (Штернберг почти ощутил ладонями натёртые деревянные ручки), мучимый непрестанными головными болями, проваливающийся в галлюцинации, и память из-за сильной контузии – как решето. Долгие унизительные годы ненужности и нищеты, а ночами – бесконечный лабиринт окопов, снова и снова, и опрокидывающаяся в небо земля, и трупы – всех его солдат до единого. Национал-социализм – последний приют для таких, как он. Восставшая болезненная гордость побеждённых. В сознании замелькали едва различимые картины – лишь в это мгновение, ощутив, как бросает то в жар, то в холод, Штернберг осознал, что успел ввести себя в транс и видит картины чужого прошлого безо всякого кристалла. И зацепкой к тому стало… неужели некое подобие сочувствия к врагу? Нет времени раздумывать над этим. Пролистать ещё пару лет вперёд. Разламывающие голову боли наконец утихли, и наградой за то, что пришлось перенести, стали экстрасенсорные способности. И пришло время отыграться. За всё.
Штернберг не мигая смотрел прямо перед собой, но видел отнюдь не фотографию, не стол, не пейзаж за окном – а сумеречный еловый лес в долине между горами Гарца. Полузаросшая дорога. Жаль, нет указателей. Деревья теснятся у подножия крутой горы, дорога поворачивает к тоннелю, в черноту которого уходит разобранная железнодорожная ветка, догнивают остатки трухлявых шпал. Во тьме тоннеля, кажется, виден блеск на бампере автомобиля. А сбоку круто вверх уходит неприметная тропа, туда, где на скалистом отроге стоит скрытое кронами елей небольшое строение – то ли часовня, то ли домик путейца. Отличное место, чтобы переждать все облавы и разработать план, как тайком выбраться из страны и начать за границей новую жизнь, а затем – отомстить… Такие, как Мёльдерс, долго и терпеливо вынашивают месть. Они умеют таиться и ждать.
Где же находится это место? Штернберг мысленно возвращается по дороге назад, почти слыша хруст высохших до трухи прошлогодних еловых шишек под ногами. Вот, наконец, перекрёсток. И ветхий указатель на нём. Полустёртые буквы: «Альтенау».
И тут Штернберг словно бы чувствует чей-то взгляд. Он оборачивается туда, откуда пришёл, но на дороге по-прежнему пусто. И всё-таки на него смотрят – изумлённо и ненавидяще…
