В сопровождении привёзшего его в ставку лейтенанта Штернберг прошёл по гравийной дорожке среди затянутых в маскировочную сеть бутафорских деревьев, предназначенных обеспечить невидимость с воздуха, – условная мёртвая зелень мешалась с настоящей, сумрачно-хвойной, полузаслоняя бетонные, кирпичные и деревянные постройки, состоящие лишь из серых поверхностей да прямых углов. Грубая утилитарность соседствовала с примитивной театральностью, и ставка казалась то санаторием для военных, то концлагерем, где силами заключённых ставится спектакль про жизнь немецких генералов. Болотный холодок растекался в груди. Штернбергу подумалось, что шеф допустил серьёзную ошибку, решив предъявить фюреру, ратовавшему за чистоту нации, неизлечимо косоглазого «арийца», карикатуру на белокурую бестию.
Тем временем навстречу попался как раз Гиммлер – вынырнул в сопровождении адъютанта из прямоугольного провала, ведущего в недра бункера. Мысли шефа читать было легко. И очень скоро всё стало ясно. На днях Гиммлер продемонстрировал Гитлеру фильм, где были запечатлены эксперименты с Зеркалами.
– Воздержитесь от вашей обычной словоохотливости, Альрих. Не говорите о положении на фронтах, о бомбёжках. Не касайтесь темы вооружений. Мы должны беречь здоровье нашего фюрера. Отвечайте только на те вопросы, которые вам задаст фюрер. Он очень высоко оценил ваши достижения. Ваши опыты его заинтересовали. Он решил посмотреть на ваши Зеркала в действии. Расскажите ему о них подоходчивей. Ну, вы понимаете.
Под это монотонное бормотание Штернберг миновал часовых и вошёл в приёмную, где с полдюжины офицеров вермахта перекидывались приглушёнными репликами в клубах сигаретного дыма. Разговоры с его появлением стихли. Застоявшийся воздух, как цементом схваченный табачными выхлопами и густо приправленный запахами армейского сукна, сапог и назойливо тянущим откуда-то кухонным душком, колом застревал поперёк горла. Взгляды присутствующих скрестились на Штернберге, словно лучи прожекторов на вражеском самолёте. Температура их эмоций, до того накалённых сдавленным спором, мгновенно упала до ледяного недоумения – мол, это ещё что за птица? Штернберг разнузданно ухмыльнулся всей компании, с удовольствием ощущая, как всколыхнулось чужое раздражение. Впрочем, улыбка тут же примёрзла к его губам: перед ним распахнулись двери, ведущие в довольно просторное, но с низким потолком, скудно освещённое помещение. Там ощущалось лишь узколобо-сосредоточенное присутствие нескольких эсэсовцев.
Сначала, из-за сумрака, Штернбергу показалось, что в комнате и впрямь никого, кроме охраны, нет. Простая деревянная мебель, голые стены. Призрак лагерного барака для особой категории узников – «ценных» заключённых – развернулся в полный рост. Воздух здесь был относительно свеж: фюрер не одобрял пристрастия к табаку, и в этом вопросе Штернберг был с ним солидарен. У противоположной двери проявилась согбенная вылинявшая фигура, и не сразу Штернберг сумел разглядеть вокруг неё землистую ауру. Точнее, аура была тёмно-бордовая, тусклая, клочковатая и размытая. Такой ауры Штернбергу ещё ни у кого не доводилось видеть.
Штернберг высоко вскинул руку, приветствуя главного заключённого этого странного, стылого, неживого места.
От того человека, которого Штернберг видел когда-то, осталась лишь тень – сутулый старик с одутловатым лицом, на котором заметней, чем пятно знаменитых усиков, выделялся широкий и мясистый, совершенно безобразный нос. Фюрер передвигался медленно и неуклюже, правая его рука висела как мёртвая, а левая подёргивалась, будто вела отдельное, самостоятельное существование. Штернберг, привыкший невозмутимо возвышаться над окружающими, пожалуй, впервые болезненно ощутил всю непозволительную длину своего сильного, молодого, безупречного тела. И далеко не в первый раз – гнусность издевательского изъяна, искалечившего глаза. Штернберг с величайшим трудом заставил себя спокойно и открыто встретить тусклый взгляд фюрера. Мельком удивился слабости рукопожатия. В следующий миг почти испугался: он не слышал мыслей этого человека. Но и силы особой за ним не почувствовал. Штернберг подозревал, что сознание фюрера окажется неприступным для телепатии, и ожидал увидеть фанатика с пылающими глазами, чья энергетика высекала бы искры, а воля к победе двигала бы горы. Возможно, когда-то так оно и было. Но теперь этот человек был пуст, как хитиновый панцирь мёртвого насекомого, – однако в этой пустоте было что-то необъяснимо притягательное, как в далёкой дымке на дне глубокого промозглого ущелья, куда и страшно, и так нестерпимо-желанно заглянуть. Штернберг почти против воли вслушивался в эту пустоту – отчаянно и тщетно.
Все многочисленные покушения на Гитлера оказывались безрезультатны, словно того оберегала таинственная сила: фюрер был неестественно, немыслимо, дьявольски удачлив. Однако удача – Штернберг мгновенно осознал это – была ни при чём: любое начинание попросту обрекалось на исчезновение в абсолютном
